— В общем, ты — как хочешь, а я занимаюсь спортом. Либо догоняй, либо признай, что ты дряхлая развалина. Догонишь — получишь приз.
Подмигнула и исчезла.
Женщины.
Ладно, Эрик, соберись. Это всего лишь треклятые ролики. Ты взрослый мужик, чего тебе стоит научиться кататься и держать равновесие?
Я медленно скольжу сначала правой, потом левой ногой. Еду вперед. Снова скольжу. Снова вперед.
Колени держать согнутыми. Я смогу, у меня получится.
Я еду.
Я еду по дорожке, немного медленно, но у меня получается.
Осваиваю движения, переставляю ноги, скольжу. Еду. Вижу ее силуэт вдали. Она летит, раскинув руки.
Догонишь — получишь приз.
Я догоняю ее, неловко объезжаю и кричу:
— Где мой приз?
Она проезжает мимо спиной вперед и щурится.
— А ты разве догнал?
Разворачивается и уезжает.
Я набираю скорость и пытаюсь ее нагнать. Она мчится так быстро, как ветер. Она двигается грациозно и красиво. И у нее офигенная задница. Я вижу, как мышцы напрягаются от каждого движения, и это так непередаваемо красиво. Ее движения немного странные, не симметричные. Я заметил это, когда она шла впереди меня в магазине. Но ее это не портит, а, напротив, передает походке неповторимый вид.
Я еду по дорожке, и ветер дует мне в лицо. Я смотрю вперед, она снова раскинула руки. Я улыбаюсь и делаю то же самое.
И я лечу. Я чувствую, что я лечу.
Мне хочется крикнуть об этом. Я хочу кричать всему миру, что я умею летать.
Я догоняю Дану, она едет рядом.
— Устал?
— Немного. В ногах непонятное ощущение. Вроде бы было больно, но теперь прошло
— Ступни привыкают. Я первое время всегда чувствовала боль, но минут через пятнадцать она проходит.
Мы едем рядом, не слишком близко, но и не слишком далеко, чтобы хорошо слышать друг друга.
— Давно катаешься? — спрашиваю я.
— Несколько лет.
— Падала? — я улыбаюсь.
— Миллион раз. Когда в первый раз встала на ролики, упала пять раз. Разодрала коленку и ободрала ладони.
— Поэтому ты в длинных штанах и печатках? — киваю головой на ее черные беговые лосины.
— Да, — натянуто говорит она, — Поэтому.
— Понятно.
— Как получилось, что ты прожил почти сорок лет, и ни разу не катался на роликах и не смотрел футбол?
— Не знаю. Наверное, я зануда.
— Ты не зануда, — она поднимает брови, — Кто тебе такое сказал?
— Никто, это только мое умозаключение после знакомства с тобой, — я улыбнулся, — Ты, правда, не считаешь меня занудой?
— Нет. Я вообще не считаю людей занудами. Не люблю вешать ярлыки.
— Разве тебе никогда не было скучно с кем — нибудь?
— Неа. Я стараюсь расшевелить людей.
— Как меня?
— Ага.
И у тебя получилось.
— Чем займемся после? — спрашиваю я с надеждой.
— Сегодня футбол, Эрик, — Дана с укором смотрит на меня, словно я маленький ребенок.
— О, я не знал.
— В шесть играет Алжир с Бельгией. В девять Аргентина с кем — то. В полночь будет матч Италии с Кореей, — говорит она, переводя взгляд на залив.
— Ты все их будешь смотреть?
— Нет, только Аргентину и Италию.
— Тоже любимчики? — я улыбаюсь как подросток.
— Ну да, типа того.
— А если в финале будет играть Бразилия, Аргентина и Италия? За кого будешь болеть?
— За всех сразу. Но больше, наверное, за Бразилию. А ты?
— Ну, я пока кроме Бразилии никого не видел.
— Можно посмотреть сегодня матчи, — тихо произносит она, так, что я чуть не прослушал.
— Вместе?
— Ну да.
— В баре?
— Нет, сегодня у меня выходной. Руся берет мне замену на время чемпионата, иначе я загнусь, — она смеется, — У тебя, или у меня. Но если тебе нравится в баре, то можно пойти и в бар.
— Давай у меня?
— Давай. Ну что, последний круг? Осилишь?
— Постараюсь.
Мы набираем скорость и едем еще один круг. Я выбрасываю все мысли из головы, просто еду, слушаю ветер в моих ушах и наслаждаюсь. Я замечаю, что сегодня красивый солнечный день, достаточно теплый для середины июня, но не слишком жаркий. Деревья распустились, трава зеленая — зеленая. Залив очень спокойный, где — то вдалеке летают чайки.
Я впервые замечаю, что меня окружает. И это красиво.
Я отвожу Дану, и еду домой, чтобы помыться и переодеться. По пути я проезжаю мимо супермаркета. Разворачиваюсь на дороге и заезжаю в магазин. Иду в продуктовый, долго стою перед экзотическими фруктами и разглядываю ананасы с клубникой. Так и не решившись взять стандартный набор соблазнителя, я набираю всякой ерунды: чипсы, нескольких бутылок Боржоми, себе беру пиво, орешки и сухарики. На обратном пути, я иду в мебельный, нахожу кресло мешок и покупаю одно, розового цвета, как ролики Даны.
Я прихожу домой и ставлю это кресло у дивана. Сажусь на него и закидываю ноги на мешок. Гранулы внутри хрустят, и мои ступни утопают в этом необычном наполнителе, обтянутом кожей. Я полностью расслабляюсь, и понимаю, что я впервые чувствую себя уютно в собственном доме.
Глава 10
— У тебя татуировка, — я киваю на ее запястье, — Что она значит?
Дана замирает на мгновение, а потом осторожно отвечает:
— Важная дата.
Я смотрю на черные римские цифры на ее левом запястье. XXIII.VIII.MMIX
— Это был хороший день? — спрашиваю я
— Самый лучший, — тихо отвечает она.
Я не спрашиваю, что это за день, просто замолкаю. Я чувствую, что она не хочет об этом говорить.
— А эта? — киваю на правое предплечье. Там действительно надпись на латыни, я смог ее рассмотреть.
— Эту я сделала, когда закончила школу. Здесь написано «Господь — Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться». 22 псалом.
— Интересно. Ты набожна?
— Не знаю, — она пожимает плечами, — Наверное, нет.
— Но у тебя на руке написан отрывок из псалма? — я хмурюсь.
— Понимаешь, я никогда не ходила в церковь. Вообще, я всегда отрицала церковь, церковные обеты и обряды. Я считаю, что все это пустое и не нужно. Я читала Библию. В ней нет ни слова о том, что человек должен исповедоваться каждое воскресенье или ходить на службы, — она замолкает, и задумывается — Однажды, я спросила свою маму, почему о некрещеных не молятся? Знаешь, что она ответила?
— Что?
— Что Бог не знает не крещеного. Мне кажется это чужим. В Библии сказано, что Господь любит каждого человека. Как он может не знать кого — то, если тот не крещен?
— Да, это было бы странно.
— Я сделала эту татуировку, потому что верила в Бога. Но не верила в церковь.
— Верила? То есть, сейчас не веришь?
— Я не уверена, что он есть, — она вздыхает и делает глоток воды из бутылки, — Посмотри, что творится в мире. Дети голодают, война и разруха. Люди убивают себя этим, — она кивает на бутылку пива в моей руке, — Убивают друг друга. Если бы Бог это видел, он бы стер нас с лица Земли и начал бы все заново. Если бы он был с нами, он бы никогда… — она осекается и замолкает. Качает головой, — В общем. Я не верю в то, что он еще с нами.
— Может быть, он взял отпуск? — шучу я, — А когда вернется, наведет порядок?
— Было бы неплохо, — она робко улыбается.
Мы сидим на диване в моей гостиной, и разговариваем ни о чем. Она закинула ноги на кресло — мешок. Когда она его увидела, она долго хохотала.
— Почему розовый?
— Не знаю. Просто захотелось.
— Господи, он смотрится здесь, как слон в посудной лавке.
— Зато оживляет интерьер, — я тоже смеюсь.
— Не то слово.
Я смотрю на нее, на ее темные волосы, собранные нелепым пучком на макушке. В них воткнута моя золотая ручка Паркер. Она всегда была моей любимой. И она отлично сочетается с темными волосами Даны.
Она одета в простые джинсы, небрежно потертые, словно им не один десяток лет. В белую майку, которая не скрывает ее татуировок. Надпись на правом предплечье, на ключице с той же стороны фраза Шекспира «Не знает юность совести упреков» и несколько крошечных птиц, словно улетающих с левого плеча.
— Я всегда мечтал о татуировке, — неожиданно для себя признаюсь я.
— Почему не сделал? — она с интересом смотрит на меня, как будто я мамонт.
— Не знаю, — пожимаю плечами, — Как — то не довелось.
— Что бы ты сделал?
— Не знаю. Может быть, ты посоветуешь, что — то?
— Ну, я тебя не очень хорошо знаю. Я бы сделала какую — нибудь надпись. Чтобы она напоминала тебе что — то важное.
— Сможешь придумать?
— Я? — она вскидывает брови и, вдобавок, складывает губы бантиком.
— Ты.
— Попробую. И ты сделаешь? — Дана чуть прищуривается.
Не верит, что я говорю искренне.
— Да.
— Серьезно?
— Абсолютно, — я улыбаюсь.
— Тогда придумаю, — она тоже улыбается, — Но я пойду с тобой, чтобы ты не струсил.
— Ты думаешь, что я могу струсить? — я смеюсь.
— Ну, когда я заставляла тебя надеть ролики, ты был готов сбежать.
— Нет, это не правда, — я мотаю головой и поджимаю губы.
Трусом я никогда не был.
— Правда. Ты был напуган, как мальчишка. У тебя на лице все было написано, — она смеется, потом замолкает, и хмурится, — Неужели для тебя так страшно открывать вид делать что — то новое?
— Я не хотел сбежать. Я просто боялся ударить в грязь лицом. В прямом смысле.
— Боялся упасть?
— Ага.
— Но почему? Ты боишься боли?
— Нет. Я боюсь падать.
Дана пожимает плечами, и хмурится еще сильнее. На ее лбу появляется тонкая морщинка. Забавная.
— Падать не страшно, Эрик. Страшно терять что — то, чем ты дорожишь больше жизни.
— Ты так говоришь, как будто знаешь, что это такое.
— Знаю.
— Да, твои родители, — я осекаюсь, — Я забыл.
Как я мог забыть?
— Мои родители… Ну, это было ожидаемо. Мама долго болела, а отчим слишком сильно ее любил. Я не была удивлена, когда он заболел следом, и ушел за ней. Я была к этому готова.
— Но все равно это больно — терять близких.