Люша помедлила, глядя на Глэдис Макдауэлл и как будто оценивая ее по какой-то непонятной шкале. Потом сказала:
– You are not entirely wrong. Apparently, I am the daughter of Lyalya Rozanova[14].
Даже Гришка заметил какие-то изменения в Люшином облике, когда она возвратилась к столу.
– Люшка, чего? – хмуро спросил он. – Обидел тебя кто? Так нечего шляться где ни попадя да со всякой швалью базары разводить. Люди-то на свете, знаешь, разные попадаются. – Эта сентенция особенно умилительно прозвучала в устах Гришки Черного – беглого с каторги вора, вовсе не гнушавшегося при случае пролить человеческую кровь. – Сиди, как все, за столом, вон вина выпей, икрой заешь…
– Гришенька, нам бы с Марыськой сладенького чего-нибудь, – попросила Люша. – Пирожного или хоть кашки с изюмом.
– Человек! – крикнул осмелевший после зубровки и сменившей ее смирновки Гришка. – Подь сюды!
– Марыська, – наклонилась к подруге Люша, – а я теперь знаю, как моя фамилия. Люша Розанова.
– Ничего, подходяще, – снисходительно одобрила привыкшая к причудам подруги Марыся.
– Да уж покрасивше твоей, – огрызнулась Люша.
– Моя зато родовитее, – возразила Марыся и примирительно добавила: – Так ведь девушке-то это все равно – как замуж пойдешь, так и фамилия, и по сословию – все мужнино будет… А откуда ты вдруг в ресторане себе фамилию-то добыла? В артистки, что ли, решила податься?
– У меня мать в цыганском хоре пела. Солисткой. Ее Ляля Розанова звали. А подруга ейная, артистка, признала меня, точнее, сослепу за мать приняла…
– Да ты ж не больно-то на цыганку похожа, – удивилась Марыся. – Глаза-то у тебя…
– Что-то все же есть, – возразила Люша. – Потому как не она первая цыганскую кровь во мне признала. Да и видит она без очков плохо совсем, глаза ей не разглядеть было. Говорит: двигаюсь я точь-в-точь как она, и рост, и фигура.
– Вона как… Занятно получается… – протянула Марыся. – И что же теперь?
– Теперь она меня к себе в гости пригласила – про мать расскажет и так поговорить. Я решила уже, пойду.
– Это правильно, – одобрила Марыся. – А потом? Цыгане-то тебя за свою небось не признают. У них же, как везде, мужики все решают, а эта подруга…
– Да она вообще американка! – перебила Люша. – Миссис Глэдис Макдауэлл. Цыгане тут пока вовсе ни при чем.
– Господи, интересно-то как! – возбужденно воскликнула Марыся. – Ах, Люшка, какая ж у тебя все-таки судьба кучерявая получается! Прямо как волосья твои…
– Что, завидки берут? – усмехнулась Люша. – Остереглась бы моих «кучеряшек»-то. Не ровен час, кто там (указала на застекленный квадратами потолок) услышит…
Накаркала. Известное дело, глаз-то дурной, цыганский…
Глава 15,
в которой Аркадий обращается за помощью к профессору Рождественскому, а Юрий Данилович рассказывает ему о своем визите в Синие Ключи и знакомстве с Люшей
Аркадий почувствовал, что устал от Камарича. Сразу вслед за этим испытал чувство вины – ведь новый приятель как мог помогал ему, явно не имея во всем этом деле никакой личной выгоды.
«Такое качество в человеке называется „неблагодарность“», – сформулировал Аркадий сам для себя.
Он коллекционировал собственные недостатки, как иные коллекционируют трубки или почтовые марки. Пополнение коллекции всегда доставляло ему какое-то болезненное, иррациональное удовольствие.
Потом он вспомнил, что давно толком не беседовал с Адамом, своим старым и, в общем-то, единственным близким другом. На фоне дурашливо-въедливого Камарича отстраненная холодноватая нелюбопытность Кауфмана смотрелась особенно выигрышно. Адам никогда никому не задавал личных вопросов и не интересовался вслух событиями чужой жизни. Если ему о них все же рассказывали, вежливо выслушивал, а после сдержанно обозначал социально потребные по содержанию рассказа чувства – удивление, восхищение, сочувствие или соболезнования. Когда-то Аркадий обижался и на Адама – казалось, что Кауфману ни до кого (в том числе и до самого Аркадия) нет никакого дела. («Это называется „непоследовательность“ – не поймешь, чего я хочу от людей, все меня не устраивает».) Впрочем, если речь шла о неожиданных результатах поставленного в пределах интересующей Адама темы эксперимента, то количество заданных Кауфманом вопросов и уточнений могло исчисляться десятками, а его поведение при этом казаться даже навязчивым.
Пункт первый – надо пригласить Адама к себе или напроситься к нему. Впрочем, последнее невозможно – Адам к себе никогда не зовет. Лишь один раз, когда они еще учились в гимназии, Аркадий навещал заболевшего Адама у него дома и был поражен теснотой крошечных комнаток и огромным количеством суетящихся, похожих друг на друга домочадцев. Отдельно запомнились лишь маленькая, с печальными глазами мать и какая-то удивительная, ветхозаветная бабушка, с огромным носом, темным лицом и длинными седыми волосками на подбородке. Старуха сидела в покойном кресле отдельно от общей суеты и в свете масляной лампы с лупой разбирала загадочные еврейские письмена в разверстой на круглом столике книге. Домашний Адам был смущен и ласков и разительно не походил на Адама гимназического и вообще «Адама внешнего мира». Аркадию тогда показалось, что свою домашнюю ипостась Кауфман воспринимал как слабость и избегал ее демонстрировать кому-либо. А может быть, он просто стеснялся откровенной бедности своего большого семейства.
Пункт второй – обратиться к Юрию Даниловичу по поводу Люшиного дневника и возможных в этой связи действий. Он бывал в Синих Ключах, дружил с Николаем Павловичем Осоргиным, стало быть, заведомо небезразличен к судьбе его дочери. Камарича с собой Аркадий решил не брать и вообще о визите этом сказать ему задним числом.
Скелет Дон Педро, как всегда, приветственно ухмыльнулся входящему.
– Проходите, проходите, Аркадий Андреевич, присаживайтесь, я сейчас закончу, – сказал Юрий Данилович, не поднимая головы от стола, за которым писал, покрывая лист бумаги мелкими бисерными буковками.
– Я мог бы позже…
– Ничего-ничего, вы же не хуже меня знаете, всю науку все равно не переделать. Хватит, слава господу, и на наш век, и нашим детям, и внукам, и правнукам… Вот и все, поставим покудова многоточие… Что ж у вас? Проводку по своим прописям закончили? Метиленовый синий некроз ни в коем разе не выявляет, тут нельзя не согласиться, но и…
– Юрий Данилович, я к вам не по поводу эксперимента. И вообще мой вопрос к науке касательства не имеет…
– Вот как? – Юрий Данилович развернулся боком вместе со стулом и положил крупную холеную, но уже увядшую кисть руки на бронзовую статуэтку, изображающую Петра I, спасающего тонущих на Ладожском озере. – Дело касается вашего друга Адама?
«Во мне самом ничего интересного быть не может, – подумал Аркадий. – Для Юрия Даниловича я – некий промежуточный элемент между не оправдавшим надежд метиленовым синим и талантливым учеником Адамом Кауфманом, тоже, впрочем, не спешащим оправдывать чьи бы то ни было надежды…»
– Помните, Юрий Данилович, мы с вами говорили об имении Синие Ключи и о его погибших владельцах – Николае Павловиче Осоргине и его дочери Любови Николаевне Осоргиной?
– Гмм… Да, разумеется, помню. Но в чем же все-таки дело?
– Дело в том, что Люба Осоргина не погибла во время пожара. Она вполне жива, и сейчас ей приблизительно пятнадцать лет.
– Господи! – Юрий Данилович с неожиданным проворством вскочил со стула, опрокинув пресс-папье с фигуркой Петра. – Аркадий Андреевич, вы это наверно знаете?! Вы же не стали бы по-пустому… Но где же она теперь? Как…
Направляясь в кабинет к учителю, Аркадий подбирал слова, которые могли бы смягчить впечатление от его рассказа. Сейчас ему отчего-то расхотелось использовать найденные эвфемизмы.
– Люба Осоргина уже несколько лет живет в ночлежке около Хитровского рынка, в одном из самых злачных районов, – сказал он. – Промышляет мелким воровством и проституцией. Вполне приспособилась к окружающей ее обстановке. Я сам лично с ней встречался. Два раза.
– Боже мой! – Юрий Данилович снова упал на стул и прижал руку к груди. Получилось очень картинно, но другого жеста для данной ситуации не придумала бы и Ермолова. – Люба Осоргина – на Хитровке… Боже мой… Но как вы узнали? Не может ли здесь быть какой-нибудь ошибки?..
– Ко мне в руки случайно попал ее дневник. Там такие подробности ее жизни в усадьбе, которые просто невозможно выдумать. Но скажите мне теперь, ведь вы, как я понял, знали ее маленькой… что ж, Люба в детстве была… душевнобольной?
– Подождите, подождите, сейчас… Аркадий Андреевич, не в службу, а в дружбу… Вы не принесете мне стакан воды?.. Прошу вас… Я сейчас…
Аркадий сходил по коридору в лабораторию и принес высокий химический стакан с дистиллятом. Юрий Данилович залпом выпил его и сморщился от отвращения.
Потом задумался, сцепив пальцы.
– Нельзя так сказать. Во всяком случае, не так однозначно. Человеческий мозг – самый сложный инструмент во вселенной. Мы даже еще толком не приступили к его изучению… Но какие-то нарушения функционирования мозга или даже скорее личности у Любы Осоргиной, несомненно, имелись. Притом достаточно серьезные, во многом препятствующие ее нормальному сообщению с окружающими людьми. Однажды Николай даже специально пригласил меня в Синие Ключи, чтобы я осмотрел его дочь. Я и сейчас отчетливо помню тот свой визит.
– Видит Бог – я все перепробовал! – подняв к небу костлявый желтый палец, едва ли не торжественно произнес Николай Павлович Осоргин. – Тут, перед приездом твоим, вспомнил все с самого начала, по пальцам перечел – четырнадцать человек, кроме меня самого, пытались ее обучать. Всему решительно – от танцев до латинской грамматики. Персонажи были самых разных достоинств и недостатков, возраста и пола. Никто не преуспел… Но при этом ее воспитательница и нянька Пелагея, сама полуграмотная, утверждает, что Люба умеет читать и даже писать. Действительно, ей не запрещен доступ в библиотеку, и я сам много раз в разных местах дома видел ее с книгой. Но это всегда были иллюстрированные журналы или книжки с картинками – и решительно невозможно окончательно понять, что она с ними делала. Иногда я после находил порванные страницы, испорченные карандашом рисунки, даже – представь! – строчки, явно зачеркнутые или, наоборот, подчеркнутые ее рукой…