и извинился за свою грубость; но как только слуга вновь замешкался, возможно думая про себя, как бы извлечь выгоду из покаянного настроения Пьера, обратившись к нему со словами сочувствия или протеста, Пьер с новой жестокостью приказал ему выполнять поручение и чуть ли не вытолкал его в двери.
Известив старого хозяина постоялого двора, который был озадачен не меньше слуги, что этим утром должно сделать определенные приготовления для него (Пьера) на постоялом дворе, да потребовав также приготовить комнату для него и его жены на эту ночь – какую-нибудь комнату с просторным смежным помещением, кое можно использовать как гардеробную, – и также еще одну комнату для слуги, Пьер покинул постоялый двор, оставив старика хозяина таращиться ему вслед да молча гадать, что за кошмарное событие повредило ум его доброго молодого господина и старого приятеля по охоте, мастера Пьера.
В скором времени приземистый старик хозяин вышел с непокрытой головой на низенькое крыльцо постоялого двора, сошел наземь да стал посреди дороги, так и глазея Пьеру вслед. И как только Пьер превратился в неясный силуэт, его изумление и волнение выплеснулись наружу словами:
– Я учил его… да, я, старый Сакс… лучший стрелок во всем графстве, мастер Пьер… молю Бога, чтоб он не спятил… Женат? Женат? И прибудет сюда? Чудные творятся дела!
Глава XIIИЗАБЕЛЛ, МИССИС ГЛЕНДИННИНГ, ПОРТРЕТ И ЛЮСИ
Когда прошлой ночью Пьер покинул фермерский дом, где Изабелл нашла себе пристанище, мы помним, что меж ними не было условлено ни о каком часе дня или ночи да не было назначено никакого определенного времени для их следующей встречи. Это Изабелл была той, кто по какой-то своей причине, бесспорно обоснованной, выбрала для их первого свидания час ранних сумерек.
Теперь же, когда яркое солнце сияло высоко в небе, Пьер, подойдя к фермерскому дому Ульверов, увидел Изабелл, коя, привстав на цыпочки, расставляла в вертикальном положении множество сияющих, словно щиты, молочных бидонов на длинной полке, где они высохнут на солнце. Она стояла к нему спиной. Когда Пьер прошел в открытую калитку и пересек маленький газон, заросший мягкой травой, он бессознательно приглушил свои шаги и, приблизившись к сестре вплотную, коснулся ее плеча да замер на месте.
Она встрепенулась, вздрогнула, быстро повернулась к нему, издала низкий странный крик и затем сосредоточила на нем внимательный, умоляющий взор.
– Я выгляжу довольно странно, не правда ли, прекрасная Изабелл? – вымолвил Пьер наконец, улыбаясь кривой измученною улыбкой.
– Брат, благословенный мой брат!.. Говори… скажи мне… что стряслось… что ты наделал? О! О! Я ведь умоляла тебя не делать ничего, Пьер, Пьер; это все моя вина… моя, моя!
– В чем твоя вина, прекрасная Изабелл?
– Ты разоблачил Изабелл перед своей матерью, Пьер.
– Вовсе нет, Изабелл. Миссис Глендиннинг ничего не знает о твоей тайне.
– Миссис Глендиннинг?.. Это же… это твоя родная мать, Пьер! Во имя Неба, брат мой, объяснись. Не знает моей тайны, и все же ты здесь, так неожиданно и с таким обреченным видом? Пойдем, пойдем со мной в дом. Быстрее, Пьер, что ты медлишь? О Боже! Сама временами впадающая в безумие, я довела до помешательства и его, того, кто любит меня больше всех и кто, как я опасаюсь, каким-то образом разрушил свою жизнь ради меня; – и ежели это так, не жить мне больше на этой земле, но провалиться сквозь нее да сгинуть навеки! Скажи мне! – Изабелл в ярости схватила Пьера за обе руки. – Скажи мне, мой взгляд несет проклятие и гибель? Мое лицо – это лик Горгоны?
– Нет, прекрасная Изабелл, но твои глаза обладают большей властью покорять, чем те, что обращали в камень, твои способны превратить белый мрамор в материнское молоко.
– Ступай за мной, иди живо.
Они вошли в маслобойню и уселись на скамейке у окна, в кое заглядывала цветущая жимолость.
– Пьер, будь навеки проклят тот несчастный день, когда мое исстрадавшееся сердце позвало тебя, если нынче, в самую весну нашей родственной любви, ты задумал вести со мной ложную игру, да при этом воображаешь, что все это ради моего блага. Говори же, говори со мной, брат мой!
– Твои намеки идут лишь на пользу обманщику. А теперь допусти, прекрасная Изабелл, что нет вопроса, в коем я точно стал бы тебя обманывать, сколько б их ни было на белом свете, ни в одном я не буду обманывать тебя; скажешь ли ты тогда, что готова вместе со мной из благочестия дурачить других и для их, и для нашего блага?.. Ты ничего не отвечаешь. Теперь моя очередь, прекрасная Изабелл, молить тебя поговорить со мной; о, заговори же со мной!
– Это неведомое дело, сближающее нас, видится мне вечным злом, брат мой, злом, кое будет иметь тайных вестников, что растрезвонят о нем повсюду. О, Пьер, дорогой, дорогой Пьер; будь очень осторожен со мной! Эта странная, загадочная, беспримерная любовь меж нами заставляет меня гнуться, подобно лозе, в твоих руках. Будь очень осторожен со мной. Я мало знаю саму себя. Весь мир кажется мне одной неизвестной Индией. Взгляни, взгляни на меня, Пьер, скажи, что ты будешь очень осторожен, пообещай это, пообещай мне, Пьер!
– Как самая изысканная и хрупкая генуэзская филигрань, кою бережно берет в руки мастер, ее создавший, как божественная мать-природа бережно обнимает и согревает и путем непостижимой заботы взращивает и лелеет детей своих, так и я, Изабелл, буду очень осторожно и очень нежно беречь тебя, нежнейшая душа, и твою судьбу! Богом великим клянусь, Изабелл, нет никого на свете, кто был бы более осторожен с тобой, дарил бы большим вниманием и был более тактичен с тобой.
– Я верю тебе всем сердцем, Пьер. Однако ты можешь оказаться деликатным в тех вопросах, где деликатность совсем не требуется, а в какой-нибудь раздражительный час в порыве гнева пренебречь всей своей заботой тогда, когда она нужнее всего. Нет, нет, брат мой; выбели эти локоны до снежной белизны, ты, солнце! Выбели их, если у меня осталась хоть одна мысль о том, чтоб упрекнуть тебя, Пьер, иль предать тебя недоверием. Но серьезность может подчас казаться подозрительной, будучи при этом ничем. Пьер, Пьер, весь твой вид красноречиво говорит о каком-то уже выполненном решении, рожденном горькой минутою. С тех пор как я в последний раз видела тебя, Пьер, некое деяние было бесповоротно совершено тобою. Мой дух тверд, и я готова узнать правду; так скажи мне, что произошло?
– Ты, я и Дэлли Ульвер завтра утром покидаем эти края и отправляемся в отдаленный город. Это всё.
– И ничего больше?
– Разве этого недостаточно?
– Есть какая-то недосказанность, Пьер.
– Ты все еще не ответила на вопрос, который я только что тебе задал. Подумай, Изабелл. Мы с тобой будем обманывать окружающих – и эта тайна будет принадлежать лишь нам двоим, – обманывать ради их и нашей общей пользы. Ты станешь?
– Я сделаю ради тебя что угодно, если только это не будет значить поживиться последними остатками твоих богатств, Пьер. Что именно ты хочешь, чтобы мы делали вместе? Я жду… я жду!
– Давай зайдем в комнату с двустворчатым окном, сестра моя, – сказал Пьер, поднимаясь.
– Нет, говори здесь; если это не может быть сказано здесь, тогда я не смогу этого выполнить никак, брат мой, ибо это может принести тебе вред.
– Девчонка! – зарычал Пьер. – Если я ради тебя пожертвовал… – Но тут он осекся.
– Пожертвовал? Из-за меня? Теперь самые черные тучи сгустились надо мной. Пьер! Пьер!
– Я был глуп и просто хотел напугать тебя, сестра моя. Это было весьма глупо. Возвращайся же к своим невинным занятиям здесь, а я приду опять через несколько часов. Позволь мне удалиться.
Он отвернулся от нее, и тогда Изабелл прыгнула к нему, схватила его, обвила руками и прижалась к нему в таком резком порыве, что ее волосы заструились вокруг него и наполовину его скрыли.
– Пьер, если душа моя и впрямь отбросила на тебя такую же черную тень, как мои волосы, что ныне окутывают тебя, если ты погиб ради меня, тогда навеки Изабелл погибла для Изабелл, и Изабелл не переживет эту ночь. Если я в самом деле проклята, я не стану играть данную мне роль, но обману небо и умру. Смотри, я позволяю тебе уйти, чтобы некий яд, от коего я не знаю лекарства, не отравил тебя.
Она медленно поникла головой и, дрожа, отодвинулась от него.
– Глупышка, глупышка! Смотри, стоило тебе только разомкнуть свои объятия и выпустить меня, как ты начинаешь дрожать и падаешь – неопровержимое доказательство серьезной остановки сердца, – я здесь ради тебя, моя прекрасная, прекрасная Изабелл! Не болтай же попусту о расставании.
– Что ты потерял из-за меня? Ну, скажи!
– Выгодная потеря, сестра моя!
– Это одна риторика! Что ты потерял?
– Ничего такого, что в и самых сокровенных глубинах своего сердца мог бы нынче вспомнить. Я приобрел духовную любовь и славу ценой, кою, большая она или малая, я не хочу, чтобы мне вернули, поскольку тогда я должен буду вернуть и то, что получил.
– Так, значит, любовь теперь лед, а слава мертвенно-бела? Твои щеки бледны, как снег, Пьер.
– Так и должно быть, ибо я верю Господу, что я чист, и оставим мир гадать, как это могло произойти.
– Что ты потерял?
– Ни тебя, ни гордость и славу всегда любить тебя да быть всегда твоим братом, моя любимая сестра. Ну, что же ты отворачиваешься от меня?
– Красивыми словами он обольщает меня и убеждает, обходя молчанием все недосказанности. Уходи, уходи, Пьер, возвращайся ко мне, когда захочешь. Я готова к худшему и к неожиданному. Снова я говорю тебе, я сделаю все, что угодно, да, все, что только Пьер мне прикажет, ибо, несмотря на то что злая буря собирается над нами, все же в глубине души ты ведь будешь осторожен, очень осторожен со мной, Пьер?
– Ты создана из той же дивной совершенной материи, из коей Господь сотворил своих серафимов. И твоя божественная преданность мне встречает во мне равную преданность. Ты можешь полностью положиться на меня, Изабелл; и какой бы странной ни была моя просьба, твое доверие, – разве оно этого не выдержит? Уверен, ты не станешь колебаться перед прыжком, если я прыгну первым; а я именно это и сделал! Теперь и ты не можешь оставаться на берегу. Выслушай, выслушай меня… Я не ищу твоего безоглядного согласия на поступок, который еще не совершен, однако я все-таки прошу тебя сейчас, Изабелл, из уважения к серьезности задуманного деяния освятить его позже своим согласием. Не смотри на меня так холодно. Слушай. Я скажу тебе все. Изабелл, несмотря на то что ты боишься принести вред хоть одному живому существу и меньше всего хотела бы нанести его своему брату, все же твое правдивое сердце не знало наперед о мириадах договоренностей и взаимосвязей в человеческих отношеньях, о нескончаемой путанице всех общественных условностей, кои запрещают даже единственной нитке выбиться из общей канвы в новый узор долга без того, чтобы сия нить не порвалась да не порвала остальные. Слушай. Все, что случилось до сего мгновения, и все, что может еще случиться, подсказал мне сделать порыв какого-то внезапного вдохновения, неизбежно возникшего в первый же миг, когда я встретил тебя. Все не могло и не может быть иначе. Вот почему я чувствую, что во мне есть настоящее упорство. Слушай. Какие бы материальные блага ни сулило мне будущее прежде, пусть даже они казались когда-то самыми блестящими богатствами, однако жить с этих пор,