не заботясь о тебе и не любя тебя, Изабелл, жить по-семейному вдали от тебя и только путем хитростей под молчаливым покровом ночи приходить к тебе в качестве твоего родного брата… сложно выразить словами, насколько все это было и есть невыносимо. Меня никогда не перестала бы жалить в грудь тайная гадюка самобичевания и угрызений совести. Слушай. Но без добровольного позора для семейной чести, коя – правильно это иль нет – всегда останется для меня священной и неизменной, я не могу открыто признать тебя своей сестрой, Изабелл. Однако ты и не стремишься к признанию в обществе, ибо ты жаждешь не пустой формальности, а живых проявлений любви и тепла, вот чего ты хочешь – не моего братского внимания на людях по особым случаям, но продолжительной семейной жизни. Иль я не говорю сейчас о тайных мечтах твоего сердца? Скажи, Изабелл! Ладно, тогда просто слушай меня. Только одним путем этого можно достичь; способ – самый странный из всех, Изабелл, а с точки зрения окружающего мира, который никогда не проявлял к тебе любви, это самый лживый путь; но такая ложь никому не причинит зла, и столь безобидна по своей природе сия ложь, Изабелл, что, думается мне, сами небеса шепнули Пьеру, как все нужно делать, и небеса не сказали ему: «Нет». Все же, слушай меня, внимательно слушай. Ты знаешь, что без меня ты никнешь и умираешь, а я умираю вдали от тебя. Мы в этом похожи; запомни это тоже, Изабелл. Ни тебе, ни мне не нужно снисходить до другого, мы оба достигли сияющего идеала! Теперь, как нам наилучшим образом достичь продолжительности, секретности и истинно настоящей семейственности нашей любви, не подвергая риску навеки священную для меня честь семьи, на кою я намекаю. Один способ… один… только один! Странный способ, но самый невинный. Слушай. Соберись с духом, вот, дай мне обнять тебя и затем прошептать тебе, что это за способ, Изабелл. Давай, я поддержу тебя и не дам упасть.
Пьер обнял сестру, дрожа; она прижалась к нему; он прошептал ей несколько слов на ушко влажным шепотом.
Девушка не шевельнулась, перестала дрожать, только обняла его крепче, с невыразимой странностью пылкой любви, новой и непостижимой. По лицу Пьера прошла быстрая ужасная гримаса, открывавшая его истинные чувства; он осыпал ее жгучими поцелуями, крепче стиснул руку, не позволяя пройти ее сладкой и пугающей покорности.
Затем они немного повернулись, оставаясь на том же месте, и еще крепче обвились друг вокруг друга да так и замерли в очарованном молчании.
Миссис Глендиннинг вошла в свою комнату; пояс ее платья ослаб.
– И этакую проклятую подлость я произвела на свет! Теперь злые языки всего графства замолотят: «Поглядите-ка на подлеца, сына Мэри Глендиннинг!» Подлец! Виноват дальше некуда, а я-то думала, что он полон простодушия и нежнейшего послушания мне. Этого не может быть! День померк! Если это в самом деле случилось, значит, я сошла с ума, и мне лучше замолчать да не разгуливать здесь, где из-за каждой двери меня могут слышать… Мой единственный сын женился на неизвестной… девчонке! Мой единственный сын пренебрег самым святым обетом о помолвке, принесенным публично, – и все графство знает это! Он носит мое имя – Глендиннинг. Я отрекаюсь от этого имени; будь оно как это платье, я бы сорвала его с себя, разорвала в клочья и сожгла, чтоб оно обратилось в золу!.. Пьер! Пьер! Вернись, вернись и дай мне слово, что ничего этого не было! Этого не может быть! Постойте-ка, я позову слуг и узнаю, так ли это.
Она в неистовстве задергала сонетку и вскоре услыхала в ответ деликатный стук в дверь.
– Войди!.. Нет, постой… – Она набросила на себя шаль. – Войди. Стань здесь и подтверди мне, ты, смельчак, что мой сын заходил сегодня в сей дом этим утром и встретил меня на лестнице. Смеешь ты подтвердить это?
Дэйтс стоял в смущении – весь ее вид умолял его подтвердить обратное.
– Скажи мне! Найди свой язык! А не то я найду мой да ужалю тебя сама! Скажи это!
– Моя дорогая госпожа!
– Я сейчас не твоя госпожа! Ты сейчас мой владыка – если ты скажешь, что все верно, ты прикажешь мне броситься в объятия безумия… О, подлый мальчишка!.. Ты же прочь с глаз моих!
Миссис Глендиннинг захлопнула за ним дверь и стала быстрыми и растерянными шагами мерить комнату. Она остановилась только, чтобы резко задернуть шторы и погасить лучи солнца, кои лились в два окна.
Новый – непрошеный – стук в дверь. Она открыла.
– Моя госпожа, его преподобие ждет внизу. Я бы не побеспокоил вас, но он настаивает.
– Проводи его ко мне.
– Сюда? Сейчас?
– Ты слышал меня? Позволь мистеру Фолсгрейву подняться ко мне.
Как будто предварительно получив от Дэйтса отеческое предупреждение, что миссис Глендиннинг пребывает в необузданной ярости, священник переступил порог ее комнаты с самой неодобрительной, но честной миной и в тревоге, причины коей он еще не ведал.
– Садитесь, сэр; постойте, закройте дверь и замкните на замок.
– Мадам!
– Ладно, я сделаю это. Садитесь. Видели вы его?
– Кого, мадам?.. Господина Пьера?
– Его!.. Ну, живо!
– Вот о нем я как раз и пришел поговорить, мадам. Он нанес мне самый неожиданный визит прошлой ночью – в полночь!
– И ты обвенчал его?.. Будь ты проклят!
– Нет, нет, нет, мадам, об этом я ничего не знаю… я пришел рассказать вам новости, но ваши ошеломляющие известия предупредили меня.
– Я не прошу прощения за свои слова, но выражаю вам свое сожаление. Мистер Фолсгрейв, мой сын, будучи, что общеизвестно, помолвлен с Люси Тартан, тайно женился на какой-то другой девушке – на какой-то шлюхе!
– Невозможно!
– Истинная правда, как то, что вы сидите передо мной. Неужели вы ничего об этом не знаете?
– Ничего, ничего не знал – ни единой крупицы – до последней минуты. И на ком же он женился?
– Да на шлюхе, говорю же вам!.. Я не леди сейчас, бери глубже – женщина! Возмущенная женщина со смертельно раненной гордостью!
Миссис Глендиннинг быстро отвернулась от Фолсгрейва и снова стала мерить шагами комнату в прежнем неистовстве, полностью равнодушная к любому присутствию посторонних. Подождав какое-то время паузы, но тщетно, мистер Фолсгрейв осторожно приблизился к ней и с глубочайшим уважением, почти раболепием, сказал:
– Это час вашего горя, и, признаюсь, мое присутствие как священника сейчас не даст вам никакого утешения. Позвольте мне теперь удалиться, я возношу за вас самые горячие молитвы, чтобы вы обрели хоть немного покоя до того, как солнце, кое сейчас стоит высоко в небе, ушло с небосклона. Присылайте за мной в любое время, когда у вас во мне возникнет нужда… Могу я сейчас удалиться?
– Убирайся! И позволь мне отдохнуть от твоего вкрадчивого жеманного голоса, который позорит мужчину! Убирайся, ты, беспомощный и бесполезный! – Миссис Глендиннинг мерила комнату быстрыми шагами и быстро бормотала про себя: – Так, так, так, так, теперь я вижу это яснее, яснее – ясно, как день! Мои первые смутные подозрения не солгали мне!.. слишком верные подозрения! Да, шитье! Это было на кружке шитья! Тот крик! Я помню, как он бесстыдно глазел на ту девчонку! Он не пожелал говорить о ней со мной, когда мы возвращались домой. Я попрекнула его молчанием; он отделался от меня ложью, ложью, ложью! А, он женился на ней, на ней, на ней! – возможно, да. И все же… и все же… как это может быть?.. Люси, Люси… я видела, как он после всего этого смотрел на нее так, будто готов умереть ради нее и спуститься ради нее в ад, где ему самое место!.. О! О! О! Из-за одного большого порыва сладострастия так безжалостно оборвалась прекрасная череда потомков столь высокого рода! Смешать благороднейшее вино с грязной водой из плебейской лужи и превратить все это в неудобоваримую бурду!.. О змея! Знай я наперед, кого ношу в своем чреве, я бы совершила самоубийство и убийство одним махом!
Третий стук в дверь. Она открыла.
– Моя госпожа, я думаю, вы должны об этом знать, это вот просто накладные расходы, но я еще не выполнял никаких указаний.
– Кончай свое бормотание!.. Что это?
– Простите, моя госпожа, я отчего-то думал, что вам об этом известно, но вы не знаете.
– Что это там за каракули ты держишь в руке? Дай мне.
– Я пообещал своему молодому господину не отдавать вам это послание, моя госпожа.
– Тогда я вырву его у тебя, и ты будешь невиновен… Что? Что? Что?.. Он точно спятил!.. «Милый старый приятель Дэйтс…» Что? Что?.. Спятил – и веселится!..сундук?…одежда?…повозка?…он хочет их? Вышвырни ему их из окна его спальни! И даже если он стоит внизу, вышвырни вниз! Уничтожь всю комнату. Порви на куски ковер. Клянусь, он не оставит ни малейшего следа в этом доме… Вот здесь! На этом самом месте – здесь, здесь, где я стою, – он мог стоять; да, он завязывал мне ленты туфелек здесь; здесь слизь! Дэйтс!
– Моя госпожа.
– Выполни его указания. Своим позором он ославил меня на весь свет, и я его тоже ославлю. Слушай и не льсти себя мыслью, что я вне себя. Ступай наверх в ту комнату, – миссис Глендиннинг указала на потолок, – да упакуй все вещи, какие там есть, и туда, где он приказал тебе доставить сундуки и повозку, туда перенеси все вещи из его комнаты.
– И все это перед домом – этим домом!
– Да, и если б оно уже там было, я бы не приказывала тебе отнести все барахло туда. Болван! Я хочу, чтобы весь мир узнал, что я отрекаюсь от него и презираю! Выполняй мои приказания!.. Стой. Оставь комнату, как есть, но дай ему все, что он просит.
– Слушаюсь, моя госпожа.
Стоило Дэйтсу покинуть комнату, миссис Глендиннинг опять начала мерить ее быстрыми шагами и быстро бормотать:
– Теперь, будь я менее сильной и надменной женщиной, вспышка гнева уже прошла бы. Но подземные вулканы долго кипят, прежде чем выплеснут из себя лаву… Ох, будь мир сделан из такого податливого материала, чтобы мы могли безрассудно исполнять в нем самые яростные желания нашего сердца и не колебаться! Будь прокляты эти три слога, которые образуют низкое слово «собственность». Это цепь, веревка, за которую тянут язык неповоротливого колокола… тянут? Что за звук? Что-то тянется… его повозка… дорожная… тянется прочь из ворот. Ох, если бы я могла вытянуть свое сердце, как рыбаки вытягивают утопленников, если бы я могла также вытянуть мое погибшее счастье! Мальчишка! Мальчишка! Он не просто сгинул для меня – утонул в ледяном бесчестье! Ох! Ох! Ох!