Пьер, или Двусмысленности — страница 61 из 99

е концов, отдавая должное своей бесконечной деликатности, потеряв всякую надежду дать точное определение природе их удивительной любви, Глен предпочел просто оставить сие точное определение на совести чувствительного сердца да воображения Пьера, в то время как сам Глен будет продолжать славить саму родственную связь в разнообразных приторных выражениях своей преданности. То была немного любопытная и весьма язвительная перемена в свычаях высокообразованного Глена писать свои послания, если сравнивать ее с тою ловкою, пусть и не столь успешною да более неясною манерой, когда в его письмах не иссякал поток Любимых Пьеров, кои во всех своих прежних посланиях он не только писал на всех чистых полях, но кои были словно подземные родники, что, проложив себе путь на поверхность, сверкали то здесь, то там в каждой удачной строчке. И память обо всем этом не смогла удержать опрометчивую руку Пьера, когда он швырнул одну за другой все пачки писем, как старые, так и новые, в ту наичестнейшую и наистремительнейшую стихию, коя не питает уважения ни к одной особе и коей безразлично, в каком стиле написаны послания, что она сжигает, но, как и самая истинная правда, красноречивым символом коей она выступает, истребляет все – и лишь истребляет.

Когда помолвка Пьера и Люси стала всем известна, учтивый Глен, кроме обычных поздравлений по сему случаю, не упустил столь подходящую возможность вновь предложить кузену все свои предыдущие дребезжания о дружбе, полные меда и патоки, и сопроводил их вдобавок коробками засахаренных цитронов и слив. Пьер вежливо поблагодарил его; однако, пребывая в лукаво-двусмысленном расположенье духа, он отослал обратно цитроны и сливы, сославшись на свое пресыщение, да сопроводил сие коробкой сластей, коя размерами далеко превосходила полученный подарок, а то, сколь мало значенья он всему этому придавал, было аллегорически выражено в содержании его письма да в том, что оно было отправлено обычною почтой.

Настоящая любовь, как всем нам известно, может выдержать много неприязни, даже открытую грубость. Но была ли то любовь или вежливость Глена, коя с непреодолимою силою проявила себя в сем случае, мы обсуждать не станем. Доподлинно известно, что, нимало не обескураженный, Глен благородным образом вернул присланное и в своем неожиданном ответном письме, написанном очень взбудораженным тоном, угостил Пьера всеми любезностями большого города да подробным описанием удобства пяти великолепных комнат, кои он со своею роскошною мебелью собирался занять в самом лучшем частном отеле весьма процветающего города. Глен не собирался там отдыхать, но, подобно Наполеону, стремился выиграть битву, бросая все свои полки в атаку на одно укрепление и добывая это укрепление со всеми рисками. Узнав из каких-то слухов, кои обсуждались во время семейных обедов у родных, что день бракосочетания Пьера уже назначен, Глен призвал на помощь все свои парижские приемы, чтобы золотым пером с ароматными чернилами сочинить на розовой бумаге самое глянцевое и благоуханное послание, в коем, призвав все благословения Аполлона, Венеры и девяти Муз и кардинальных добродетелей[128] на предстоящее событие, завершал наконец свое письмо чрезвычайно пышными заверениями в своей любви.

Как следовало из этого письма, среди прочей недвижимости в городе Глен унаследовал поистине прелестный, небольшой старый особняк со всей обстановкой во вкусе прошлого столетия в том квартале города, который хоть теперь и не был уже таким блестяще-модным как в былые годы, все же своим спокойствием и отдаленностью представлял большую привлекательность для ласк и воркования в уединении на медовый месяц. Он просил именовать особняк Голубиным Гнездышком, и если после своего свадебного путешествия Пьер со своей супругой соблаговолит остановиться в городе на месяц или два, то Голубиное Гнездышко будет счастливо оказаться полностью в его распоряжении. Его милый кузен не должен питать никаких опасений. Признавая отсутствие какого-либо подходящего кандидата на роль жильца, этот дом давно уже пустует без владельца, и порядок в нем поддерживает пожилой, одинокий, преданный клерк его отца, который платит условную ренту и все, что он сейчас делает для ухода за домом, вешает свою вычищенную от пыли шляпу в прихожей. Этот старый клерк-квартирант быстро снимет свою шляпу при первом же намеке на новых жильцов. Глен возьмет на себя заботу заранее нанять всех необходимых слуг; огонь вновь весело запылает в очагах комнат, кои долго стояли нежилыми; почтенная причудливая старая мебель красного дерева, мрамор, рамы зеркал и литье будут вскоре очищены от пыли и натерты до блеска; роскошная кухня ломится от всей необходимой утвари для готовки; массивную горку[129] из старого серебра, принадлежащую особняку с незапамятных времен, охотно извлекут из подвального хранилища соседнего банка, в то время как продовольственные корзины из старого фарфора, все еще хранящиеся в особняке, нужно лишь взять на себя труд распаковать, так что те серебро и фарфор будут вскоре в полной готовности стоять в их покоях; стоит повернуть кран в подвале – и лучшая городская вода незамедлительно обогатит компоненты приготовленного для них приветственного бокала негуса[130], который им поднесут прежде, чем они отойдут ко сну в первый вечер своего прибытия.

В иных людях их чрезмерная разборчивость да склонность к нездоровой критичности, так же как у других свойственное им нравственное малодушие, равно преграждают им путь к получению сугубо материальных благ от тех особ, чьи мотивы, когда они предлагали свои услуги, не были вполне чисты и безупречны да в отношениях с коими прежде, быть может, была некая прохлада или равнодушие. Но когда для одних принятие сей услуги и впрямь удобно и желанно, а другим это не сулит ни малейшего вреда, тогда не возникнет никаких разумных возражений, кои помешали бы ответить на любезное предложение немедленным согласием. А если тот, кто соглашается на услугу, имеет положение в обществе и состояние, равное состоянию предлагающего, и, возможно, большее состояние, чем у предлагающего, и посему за любую услугу, кою он принимает, он сможет щедро вознаградить самым естественным образом в будущем, то тогда все мотивы поступков предлагающего обусловлены лишь соображениями выгоды. И даже когда он прикидывает в уме тысячу непостижимых, мельчайших «за» и «против» в отношении предполагаемой уместности, да правил приличия, да последовательности своих действий, уж будьте уверены, и в добрую минуту сердечной полноты ни один из этих раздумчивых барышников не оставит без внимания появившийся на горизонте парус наивного человека. Наивный человек принимает все за чистую монету и беспечно подводит себя под огонь своеобразного юмора нашего мира; он никогда не чувствует каких-то терзаний, получая величайшие возможные одолжения от тех, кто и имеет возможность оказать их, и свободен в своем выборе для этого. Он и сам оказывает одолжения при удобном случае, поэтому, по сути, обычно вылезает вперед, питая самые благие побуждения, чтобы навязать свои благие соображения раньше всех прочих возможных предложений, видя, что принятие услуги может только еще больше обогатить его косвенным путем для его же больших благодеяний в будущем.

А что до тех, кто никоим образом не притворяется перед собой, что управляет своим поведением, размышляя о природе истинной щедрости, и в глазах коих такие любезные предложения исходят от тех лицемерных особ, в коих они подозревают своих тайных врагов, то для таких людей, если только их собственная суетная манера поведения вдруг не приведет к невежливому напрасному отказу от таких предложений, или если они втайне злы или равнодушны, или же если они вполне могут удовольствоваться чувством тайного превосходства и главенства (драгоценное качество, коим обладают очень немногие), то тогда насколько же восхитительным для таких людей будет, под видом простой уступки в его собственных добровольных предложениях, использовать своего врага благородным образом. Кому интересно знать, для чего еще нужны враги, как не для того, чтобы использовать их в своих целях? В грубые века мужчины с копьями охотились на тигра, потому что они ненавидели в нем вредоносного дикого зверя, но в наши просвещенные времена, хотя мы любим тигра не больше, чем всегда любили, все же мы охотимся на него главным образом из-за его шкуры. Мудрый человек станет потом носить шкуру этого тигра, каждое утро будет надевать ее, как плащ, чтобы уберечься от холода и покрасоваться. С этой точки зрения враги куда более желанны, чем друзья, ибо кто будет охотиться на честную любящую собаку и убивать ее ради шкуры? И разве собачий мех так же ценен, как тигриный? В иных случаях трезвый расчет подсказывает прямыми уловками сделать некоторых доброжелателей врагами. Это неправда, что, занимаясь политикой, мужчина не должен наживать себе врагов. Иные люди, будучи вашими доброжелателями, могут быть не только бесполезными, но даже настоящей помехой в ваших планах, однако в качестве подчиненных врагов вы можете смело использовать их в вашем общем замысле.

Но в эти неуловимые тонкости хладнокровной тосканской политики[131] Пьер пока еще не был посвящен – до настоящего времени его жизненный опыт не обладал для этого ни разнообразием, ни достаточной зрелостью; кроме того, он также был слишком великодушен сердцем. Однако позже, в более зрелые годы, хотя его доброта все же не позволит ему воплотить в жизнь принципы, подобные тем, о коих мы только что рассказали, тем не менее ему хватит ума ясно понять их практичность, в коей, впрочем, не всегда состоит вся суть. Но как правило, сие подтверждается мировым опытом, что люди отказываются от единственного средоточия всей проницательности, коя не открывается по-настоящему в их обычной будничной жизни. Это весьма распространенная ошибка иных людей, неразборчивых, язычески мыслящих, эгоистичных, беспринципных или откровенных мошенников, – полагать, что верующие, или великодушные, или добрые люди не обладают необходимыми знаниями для того, чтобы стать неразборчиво эгоистичными, не обладают достаточными навыками, чтобы обратиться в беспринципных мошенников. И вот – благодарение миру! – есть множество шпионов на этой земле, кои пребывают в заблуждении насчет странствующих простаков. А эти странствующие простаки кажутся поступающими по принципам, кои в определенных случаях мы не так уж стремимся усвоить, показывая, что мы уже и так знаем очень много, при этом скорее производим неблагоприятное впечатление невежественных. Но здесь мы балансируем на грани мудрости такого сорта, коей очень хорошо обладать, но в коей очень недальновидно признаваться. Все же есть те, кто, по сути, порвал с миром, и все, что связано с этим миром, стало им настолько безразлично, что они мало заботятся о том, в каком простом светском неблагоразумии их можно обвинить.