Пьер, или Двусмысленности — страница 70 из 99

ринимать участие в этом бессовестном обмане грядущего потомства? Честь запрещала.

Эти эпистолярные петиции, как правило, были выдержаны в тщательно продуманном уважительном тоне; таким образом, они давали понять, с каким глубоким уважением будут обращаться с его портретом, в то время как он неизбежно послужит материалом для неотложного дела – получения с него литографии, о коей они умоляли. Но одна или две персоны, кои порой выражали ему свои настойчивые требования в устной форме в деле получения его литографии, казалось, были обделены тем естественным уважением, кое должно питать к портрету любого человека, не говоря уже о портрете гения, столь прославленного, как Пьер. Они даже не пытались вспомнить, что портрет любого человека обычно получает и действительно имеет право даже на большее уважение, чем его прототип, с тех пор, как кто-то может свободно похлопать своего знаменитого друга по плечу и при этом несомненно провести его за нос касательно портрета. Причина сего может быть такой, что портрет лучше создан для уважения, чем человек, поскольку нельзя вообразить ничего недооцененного относительно портрета, тогда как у человека можно неизбежно найти такие недооцененные черты, к коим он не останется нечувствительным.

Благодаря одной встрече Пьер внезапно завязал одно литературное знакомство – с главным редактором ежемесячного издания «Капитан Кидд», который вдруг выпрыгнул на него из-за угла, и Пьер был напуган его быстрым:

– Доброе утро, доброе утро… как раз вы-то мне и нужны… ступайте-ка за мной, здесь недалеко, и сделаем ваш дагерротип[154]… обратим его затем в гравюру, так как у нас нет времени… он нужен для следующего выпуска.

Сказав так, этот глава «Капитана Кидда» схватил Пьера за руку и самым энергичным образом потащил его прочь, словно полисмен – вора-карманника, когда Пьер учтиво сказал:

– Настоятельно прошу вас, сэр, постойте, пожалуйста, я не намерен делать ничего подобного.

– Вздор, вздор… нам необходимо иметь литографию… это общественное достояние… пойдемте… осталось пройти всего шаг или два.

– Общественное достояние, – закричал Пьер, – которое очень пригодится ежемесячнику «Капитан Кидд»… это очень в духе «Капитана Кидда» – сказать все это. Но вынужден повторить, что я не намерен соглашаться.

– Не намерены? В самом деле? – закричал в свою очередь главный редактор, изумленно глазея на Пьера, который был совершенно спокоен. – Да ведь, помилуй бог вашу душу, мой-то портрет напечатан – давным-давно напечатан!

– Ничем не могу помочь, сэр, – сказал Пьер.

– О! Пойдемте, пойдемте. – И редактор снова схватил его за руку с самой бессовестной фамильярностью.

Несмотря на то что он был самым добросердечным юношей в мире, Пьер, когда его порядком злили, временами обращался в опасного дьявола, который был весьма склонен проснуться благодаря задевающей за живое грубости джентльмена, принадлежащего литературной школе «Капитана Кидда».

– Слушайте вы, мой добрый приятель, – сказал Пьер, подкрепляя свое справедливое заявление тем, что решительно сжал кулаки, – бросьте мою руку сейчас же… или я отброшу вас. Убирайтесь к дьяволу, вы и ваш дагерротип!

В то время сие происшествие в качестве своего продолжения, кое как-никак, заставляло задуматься, оказало на Пьера вовсе неожиданный эффект. Ибо он вдруг с необыкновенной живостью задумался о том, что самый добросовестный портрет кого угодно может быть получен с помощью дагерротипии, в то время как в прежние времена достать самый лучший портрет было во власти лишь власть имущих, этих земных аристократов духа. Сколь естественно было тогда умозаключение, что, вместо того чтобы дарить бессмертие гению, как встарь, ныне портрет, ежедневно запечатлевая болванов, низвел чудо до обыденности. Кроме того, если все, кому не лень, будут публиковать свои портреты, истинное отличие отныне будет крыться в том, чтобы вовсе не публиковать свой. Ибо, если вы напечатаны вместе с Томом, Диком и Гарри и носите пальто той же длины, что и они носят, то в чем же вы отличаетесь от Тома, Дика и Гарри? Словом, даже такой несчастный мотив, как низменное личное тщеславие, помог Пьеру принять решение в этом деле.

Иные записные любители общепринятой литературы эпохи, так же как очевидные поклонники его собственного великого гения, часто просили Пьера в письмах предоставить им материалы, с помощью коих можно было бы составить его биографию. Они заверяли Пьера, что жизнь всех живых существ в высшей степени небезопасна. Он может чувствовать, что у него впереди все еще много лет, время может щадить его, но при любой внезапной и смертельной болезни насколько же его последние часы были бы отравлены мыслью, что он, кажется, уходит навсегда, оставляя мир в неведении относительно сокровенного знания о том, из какой именно материи и какого цвета были те первые штанишки, кои он носил. Подобные образы, вне всяких сомнений, задели в его душе очень нежные струны, кои небезызвестны для наставника. Но когда Пьер подумал, что, благодаря его крайней молодости, его собственные воспоминания о прошлом быстро утонут во всякого рода полувоспоминаниях и обычной неопределенности, он не смог найти в своем сознании таких материалов, кои мог бы предоставить своим нетерпеливым биографам, и в особенности потому, что главный достоверный источник подобных сведений о его успехах в прошлом был недоступен для любых человеческих призывов, ибо навеки покинул этот мир. С тех пор как его превосходная няня Кларисса умерла, минуло около четырех лет или больше. Напрасно молодой литературный друг, известный автор двух предметных указателей и одной эпической поэмы, в разговоре с коим всплыла эта печальная тема, с теплотой поддержал его объяснение причины своего отказа несчастным биографам, сказав, что, как бы это ни было неприятно, кому-то приходится расплачиваться за свою славу и нет ни малейшего смысла отступать; и кончил он тем, что из венца, который украшал его шляпу, он пожертвовал гранками[155] своей собственной биографии, коя, вкупе с самыми глубокомысленными размышлениями для масс, была в кратчайшие сроки опубликована в форме памфлета и продавалась по шиллингу за экземпляр.

Это только еще больше озадачило и ранило Пьера, когда другие, куда менее деликатные кандидаты в биографы все еще продолжали ему регулярно присылать печатные рекламные образцы «Истинной биографии» с его именем, вписанным чернилами, умоляя его оказать им, а также всему миру честь и сделать точный набросок своей жизни, включая критику на его же собственные произведения да напечатанные рекламы, кои неясно возражали, что, несомненно, он знал больше о собственной жизни, чем любой из ныне живущих, и что он один, сложив вместе великие работы Глендиннинга, может обладать правом по-настоящему, как следует проанализировать их и вынести окончательное суждение об их замечательной структуре.

И вот, когда Пьер находился под влиянием унизительных эмоций, порожденных такими событиями, как те, что были описаны выше, был преследуем книгоиздателями, граверами, редакторами, критиками, собирателями автографов, любителями портретов, биографами, а также просителями и протестующими друзьями литературы всех мастей, тогда в живую душу его прокрались дурные предчувствия меланхолического толка о полной неудовлетворительности любой человеческой славы; и с тех пор даже самые соблазнительные предложения и самые самоотверженные порывы, совершаемые в его интересах, – все это он вынужден был с грустью отклонять.

И нетрудно поверить, что после удивительного, жизненно важного, судьбоносного открытия, кое было так неожиданно сделано Пьером в Седельных Лугах – открытия, кое на какое-то время в неких определенных обстоятельствах в известной степени заставило его пережить чувства сродни тем, что обуревали Тимона Афинского[156], – он не преминул схватить с особенным нервным отвращением и презрением тот пухлый пакет, который содержал в себе рекламные образцы «Биографии» и письма других глупых лиц, письма, кои он в час не столь жестокого расположения духа отложил в сторону из любопытства. Это был почти дьявольский оскал, когда он увидел, как та самая груда бумажного хлама гибнет в пламени навсегда, и почувствовал, что словно это он был уничтожен на своих глазах так, что в его душе навеки убито и последнее, мельчайшее, непроявленное, микроскопическое начало того отвратительнейшего тщеславия, к которому все те абсурдные корреспонденты думали обратиться.

Глава XVIIIПЬЕР ВНОВЬ СТАНОВИТСЯ НАЧИНАЮЩИМ АВТОРОМ

I

Ввиду того что Пьеру, при посредстве различных косвенных намеков, ставилось в вину гораздо больше, чем обыкновенный естественный гений, может показаться странным, что до сей поры лишь самые посредственные журналы публиковали исключительные создания его ума. Нет нужды добавлять, что сии журналы в своей наиблагоразумнейшей серьезности не содержали в себе ничего необычного; в самом деле, полностью отбросим в сторону всю иронию, если до сих пор мы не отказывали себе в чем-либо подобном, – подобные беглые высказывания мастера Пьера были в высшей степени обыденными.

Это правда, как я уже давно сказал раньше, что природа в Седельных Лугах очень рано стала восприниматься Пьером как благословение – она играла для него в воздушные трубы с голубых холмов и нашептывала ему тайны гармонии в говоре своих родников и в шуме лесов. Но в то же время, как природа очень рано и очень обильно питает нас, она сильно запаздывает в обучении нас правильной методике, когда мы садимся на нашу диету. Или сменим метафору – скажем, есть бескрайние каменоломни прекрасного мрамора; но как его добыть, как надолбить его долотом, как построить храм? Молодость должна тогда совсем покинуть каменоломни на некоторое время, и не только отправиться в путь, чтобы добыть инструменты для работы на каменоломне, но должна прямиком отправиться изучать архитектуру. Открыватель каменоломни предшествует резчику по камню; и резчик по камню предшествует архитектору; и архитектор предшествует появлению храма, ибо храм венчает мир.