В одну секунду руки Пьера оказались среди прочих.
– Негодяй!.. Будь ты проклят!.. – кричал Фредерик; и, отпустив руку своей сестры, он с яростью набросился на Пьера.
Но Пьер перехватил его руку.
– Ты приворожил прекраснейшего ангела, ты, проклятый мошенник! Защищайся!
– Нет, нет, – закричал Глен, ловя обнаженную шпагу взбешенного брата Люси и удерживая его изо всех сил, – он безоружен, а здесь не время и не место улаживать нашу с ним ссору. Твоя сестра… прекрасная Люси… давай прежде спасем ее, и затем делай что хочешь. Пьер Глендиннинг, если в тебе есть хоть на мизинец настоящего мужества, убирайся прочь отсюда! Твоя порочность, твоя гнусность поистине дьявольские!.. Не смей и мечтать о ней – красавица сошла с ума!
Пьер отступил немного назад и обвел всех троих мутным и измученным взглядом:
– Я ни перед кем не в ответе: я есть то, что я есть. Эта прекрасная девушка – этот ангел, которого вы замарали выкручиванием рук, – она совершеннолетняя в глазах закона – она сама себе госпожа в глазах закона. И теперь, я клянусь, у нее будет право выбора! Отпустите девушку! Позвольте ей стоять самостоятельно. Смотрите, она вот-вот лишится чувств; отпустите ее, я сказал! – И он снова бросился в гущу свары.
Как только все они вдруг, на одну минуту, немного поутихли, бледная девушка лишилась чувств и боком упала к Пьеру; и, не ожидав этого, два его противника бессознательно разжали свою хватку, отпустили ее, отпрянули друг от друга, и оба рухнули на ступени. Сжимая Люси в объятиях, Пьер ринулся прочь от них, добежал до своей двери, гоня перед собой Изабелл и Дэлли, кои, испуганные, ждали его там – и, ворвавшись в приготовленную комнату, уложил Люси на ее постель, потом быстро вышел из комнаты и закрыл на ключ всех троих: и так быстро – как молния – было все это сделано, что, только когда щелкнул, закрываясь, замок, Глен и Фредерик достаточно опомнились и свирепо подступили к нему.
– Джентльмены, все кончено. Эта дверь заперта. Девушка в руках женщин. Отойдите назад!
Когда два молодых человека в бешенстве схватили Пьера, чтобы избить в стороне, несколько Апостолов быстро окружили их, привлеченные шумом.
– Оттащите их от меня! – кричал Пьер. – Они нарушители! Оттащите их!
Глена и Фредерика незамедлительно схватило двадцать рук; и, повинуясь знаку от Пьера, их вытащили прочь из комнаты, потащили вниз по лестнице и сдали в руки проходившего мимо офицера полиции – как двух буйных молодых парней, кои вторглись в святилище частного жилища.
Напрасно они с яростью доказывали свое; но под конец, словно разом осознав, что ничего больше нельзя сделать без предварительного действия со стороны закона, они самым неохотным и раздраженным тоном заявили, что готовы удалиться. Таким образом, они должны были уйти, но не обошлось без ужасных угроз о скорой расправе в сторону Пьера.
Молчаливый человек всегда будет счастливым в час страсти. Он никогда не станет делать непроизвольных угроз и поэтому никогда не обманется при переходе от гнева к спокойствию.
Идя по оживленной улице, после того как они покинули Апостолы, Глен и Фредерик довольно скоро согласились между собою, что Люси нельзя так легко спасти угрозами или силой. Воспоминание о бледном, непостижимо решительном и непоколебимо бесстрашном Пьере начало брать над ними власть, ибо любое необычное положение в обществе или величие порой больше всего впечатляют в ретроспективе. Слова Пьера насчет Люси о том, что она совершеннолетняя в глазах закона, – вот что теперь вновь пришло им на ум. После долгих мучительных размышлений Глен, будучи более хладнокровен, предложил, чтобы мать Фредерика посетила комнаты Пьера; он воображал, что, нечувствительная к их собственным объединенным угрозам, Люси могла не остаться глухой к материнским мольбам. Будь миссис Тартан другой женщиной, а не той, что она была, будь у нее в самом деле какие-то бескорыстные терзания великодушного сердца, а не простые разочарования от неудачного сватовства, какими бы они ни были горькими, тогда надежда Фредерика и Глена могла иметь большую вероятность сбыться. И все же пробная встреча состоялась, но провалилась с треском.
В общем присутствии своей матери, Пьера, Изабелл и Дэлли, обращаясь к Пьеру и Изабелл как к мистеру и миссис Глендиннинг, Люси дала самые торжественные клятвы, что останется жить вместе с хозяином и хозяйкой комнат до тех пор, пока они не покинут ее. Напрасно ее мать, чередуя мольбы с угрозами, уговаривала ее, стоя на коленях, или казалось, вот-вот дойдет до того, что ударит ее, напрасно она живописала все презрение и отвращение, стороной намекала на красивого и учтивого Глена, угрожала ей, что в случае, если она будет упорствовать, вся ее семья откажется от нее и, даже если она будет умирать с голоду, не подаст куска хлеба ей, такой предательнице, которая бесконечно хуже обесчещенной девушки.
На все это Люси – будучи теперь в полной безопасности – отвечала со всей кротостью и добротой, но все же со спокойствием и твердостью, из коих становилось ясно, что тут не на что надеяться. То, что она делает, исходит не от нее; она была вдохновлена всемогущими силами свыше, снизу и кругом. Она не чувствовала ни малейших терзаний по поводу своего нынешнего положения; ее единственной мукой было сострадание. Она не искала вознаграждения; в основе ее добродетельности было осознанное стремление делать добро без малейшей надежды на воздаяние. Относительно потери земного богатства и роскоши и всех аплодисментов парчовых гостиных – в этом нет для нее никакой потери, ведь она никогда их не ценила. Получается, что она ничего не теряет, но, действуя по своему настоящему вдохновению, получает все. Равнодушная к презрению, она не просит никакой жалости. Что до вопроса, в уме ли она, то тут она взывает к суждению ангелов, а не к грязным мнениям людей. Если кто-то станет возражать, что она пренебрегает материнскими советами, кои надлежит свято соблюдать, то она может ответить только следующее: что она относится к матери со всем дочерним уважением, но ее безоговорочное подчинение принадлежит другим. Пусть все надежды на то, что она немедленно раз и навсегда переедет куда-то еще, будут забыты. Только одно-единственное событие могло повлиять на нее так, чтобы она двинулась с места, и то лишь для того, чтобы сделать ее навеки неподвижной, – то была смерть.
Такая удивительная сила духа при такой удивительной кротости, такая твердость в столь хрупком существе могла заворожить любого наблюдателя. Но для ее матери это было куда большим потрясением, ибо, как многие другие предубежденные наблюдатели, она составила свое прежнее мнение о Люси, основанное на незначительности ее особы и кротости ее нрава, и миссис Тартан всегда воображала, что ее дочь совершенно неспособна совершить мало-мальски дерзкий поступок. Как будто настоящая святость несовместима с героизмом! Эти два качества никогда не встретишь поодиночке. Несмотря на то что Пьер знал Люси лучше, чем кто бы то ни было другой, то неслыханное мужество, с которым она держалась в своем падении, потрясло его. Даже тайна Изабелл редко опьяняла его больше, при всей своей притягательности, в коей было что-то ужасное. Простой вид живой Люси, коя сильно изменилась из-за последних событий в жизни, вызвал в нем самые сильные, доселе неведомые чувства. То, прежде свойственное ей цветение красок теперь окончательно исчезло, но ни в коей мере не уступив места желтизне, как это часто бывает в подобных обстоятельствах. И как если бы ее тело и впрямь было божьим храмом и один только мрамор годился бы для алтаря такой святости, ее лицо светилось сияющей, божественной белизной. Ее голова сидела на плечах, точь-в-точь как у высеченной из мрамора статуи; и мягкий огонь непреклонности, коим горели ее глаза, казался таким же чудом, как если бы мраморная статуя стала подавать признаки жизни и разумения.
Изабелл также была самым странным образом тронута этой кроткой духовностью в Люси. Но это шло не столько от обычных велений сердца, а скорее было отдельно поручено ей самим знаком с небес. В том уважении, с коим она служила небольшим повседневным нуждам Люси, было больше от бессознательности инстинктов, чем сочувственного умысла. И когда случилось так, что – возможно, из-за случайного разлада отдаленной и одинокой гитары – в то время, как Люси мягко говорила в присутствии своей матери, нечаянный, едва слышный голос струн, который отзывался музыкальной покорностью, проник в открытую дверь из соседней комнаты, – тогда Изабелл, будто охваченная неким благоговейным страхом, внушенным свыше, опустилась на колени перед Люси и поспешно склонилась в почтении, и все же почему-то, так сказать, явно не по своей воле.
Увидев, что все ее самые ревностные усилия остались бесплодными, миссис Тартан горестно попросила Пьера и Изабелл покинуть комнату, чтобы она могла высказать свои мольбы и угрозы наедине. Но Люси мягко сделала им знак остаться и затем повернулась к матери. С этого времени она не имеет секретов, кроме тех, которые также будут секретами на небесах. Все, что было общеизвестно на небесах, может быть достоянием всех на земле. Нет ни малейшего общего секрета у нее и у матери.
Совершенно сбитая с толку этой непостижимостью в своей дочери, которая явно потеряла голову и держалась с ней как чужая, миссис Тартан гневно повернулась к Пьеру и предложила ему последовать за ней. Но Люси снова сказала «нет», тут не может быть никаких секретов между ее матерью и Пьером. Она может высказать здесь все что ей угодно. Попросив перо и бумагу, а также книгу, чтобы положить себе на колени и писать, она набросала следующие строки и отдала их матери:
«Я – Люси Тартан. Я приехала жить к мистеру и миссис Пьер Глендиннинг, чтобы делить с ними все радости их жизни, по своей собственной доброй воле. Если они этого захотят, я должна буду уехать, но никакая иная сила больше не разлучит меня с ними, кроме прямого насилия; и в случае применения ко мне любого насилия я, как должно, взываю к закону».