– Энцелад! Это Энцелад! – закричал Пьер в своем сне.
В это мгновение призрак взглянул ему в лицо; и Пьер больше не видел Энцелада, но на том титаническом, лишенном рук корпусе – точную копию своего собственного лица, и его призрачные черты пророчили ему скорби и крушение надежд. Весь дрожа, он очнулся сидящим на своем стуле и пробудился от мнимого ужаса для своего истинного горя.
Несмотря на то что знания Пьера о древних легендах были хаотичными, он безошибочно истолковал видение, которое столь непонятным образом наложило на уста печать молчания. Но толкование это было самого неприятного рода, зловещим и предостерегающим, возможно, потому что Пьер еще не взял последний барьер мрака, возможно, потому что Пьер не нашел бессознательно какого бы то ни было успокоения в той легенде, не победил ту непреклонную скалу, как Моисей поборол свою, и принудил даже саму засуху утолить его мучительную жажду.
Сраженная таким образом, Гора Титанов, казалось, уступала напору следующего течения…
Самый старый из Титанов был сын, рожденный в кровосмесительном союзе Каилуса и Терры, сын кровосмесительного союза Неба и Земли. И Титан взял в жены свою мать Терру, заключив другой, более кощунственный, кровосмесительный брак. И первым родился Энцелад. Значит, Энцелад был одновременно и сыном, и внуком инцеста; и как раз таким образом, появившееся на свет от естественной смеси божественного и земного в Пьере, родился его настрой – другой, неясный, стремящийся к небесам, но все же не до конца освобожденный от земных уз, настрой, который, опять же, благодаря земным узам, которые удерживали его подле его земной матери, порождали в нем нынешнего, вдвойне кровосмесительного Энцелада; так что теперешнее состояние Пьера – тот его безрассудный, богохульственный настрой был все-таки на одной стороне с внуком неба. Ибо это с вечного соизволения небес низвергнутый Титан по-прежнему ищет, как бы обрести вновь свою власть по отеческому первородству, даже с помощью свирепого штурма. И при любом шторме небо посылает блистательные знаки, что зародился он именно там! Но что бы ни согласилось ползком ползти к этой хрустальной крепости, тем самым оно лишь еще раз подтверждало, что было рождено в грязи и поэтому должно навеки в ней оставаться.
Стряхнув последние клочья сонных чар и немного оправившись от своего дикого видения, которое окутало его в трансе, Пьер придал своему нахмуренному лицу насколько можно спокойное выражение и немедленно покинул роковой кабинет. Заново оценив те силы, что у него еще остались, он решил, что, посредством крутой и жестокой перемены и за счет умышленного нарушения самых устойчивых привычек в своем образе жизни, он справится со странной немощью его глаз, с этим новым смертоносным дьяволом – оцепенением, этим Адом из его видения о Титанах.
И теперь, стоило ему переступить порог кабинета, он прилагал мучительные усилия, чтобы придать лицу такое выражение, которое не было бы безрадостным, несмотря на то что он не мог сказать, как на самом деле выглядело его лицо в действительности, ибо он страшился найти какие-то новые, невыносимо мрачные изменения в своем отражении в зеркале, он в последнее время избегал в него смотреться, – и он быстро прикинул в уме, какие пустые, притворные или, наоборот, беззаботные, веселые слова он скажет, когда пригласит своих дам к участию в небольшом плане, который он замыслил.
И даже теперь воспоминание о жестоком Энцеладе, которого мир богов сковал в наказание за его дерзость, тяготило его, словно невидимое бремя; даже теперь та планета расцветала тысячами цветов, чья беззащитная красота скрывала ее массивную тяжесть.
Глава XXVIПРОГУЛКА. ЗАМОРСКИЙ ПОРТРЕТ. ПРОГУЛКА НА ВОДЕ. И ФИНАЛ
– Идем, Изабелл, идем, Люси; мы еще ни разу не были на совместной прогулке. Погода холодная, но ясная; и если мы выйдем из города, то найдем ее солнечной. Идемте, собирайтесь, и пройдемся до пристани, и затем – до какого-нибудь извива узкой ленты залива. Вне всяких сомнений, Люси, в бухте ты найдешь подходящую обстановку и увидишь несколько сцен для той тайной картины, которой ты посвящаешь столько времени – перед тем, как к тебе приходят живые, настоящие натурщики, – над которой ты трудишься с таким увлечением, совсем одна и за закрытыми дверями.
При этих словах первое удивление Люси, бледной, взволнованной – из-за неожиданного предложения Пьера дать себе небольшую передышку, – сменилось чудным, безмолвным, но непередаваемым выражением, с коим она кротко и в полном смущении опустила долу полные слез глаза.
– Значит, это кончено! – закричала Изабелл, не оставив без внимания эту маленькую сцену и порывисто сделав шаг вперед, как будто для того, чтобы перехватить быстрый, восхищенный взгляд, коим Пьер смотрел на взволнованную Люси. – Эта ужасная книга, она завершена, наконец!.. Благодарение Богу!
– Не совсем так, – молвил Пьер; и лихорадочный румянец, на миг вытеснив всякое притворство, нежданно проступил на его лице. – Но, прежде чем ужасная книга будет завершена, я должен узнать еще какой-нибудь другой элемент, кроме земли. Я столько времени провел в земном седле, что теперь совершенно измотан и должен ненадолго сменить его на что-то иное. О, видится мне, что всегда есть два неутомимых скакуна для храброго мужчины, который готов рискнуть, – Земля и Море; и, подобно цирковым артистам, мы можем никогда не спешиваться, но только крепнуть и давать себе передышки, перепрыгивая с одной лошади на другую, в то время как они бок о бок вечно мчатся вокруг света. Я пробыл в седле скакуна по имени Земля настолько долго, что я чувствую дурноту!
– Ты никогда не станешь слушать меня, Пьер, – тихо сказала Люси, – но ведь нет никакой нужды в этой непрерывной нагрузке. Вспомни, Изабелл и я, мы обе согласны быть твоими помощницами – не только в простом переписывании набело, но при самом написании; я уверена, наша помощь тебе очень кстати.
– Невозможно! Я дерусь на дуэли, где все секунданты запрещены.
– Ах, Пьер! Пьер! – воскликнула Люси, уронив свою шаль и смотря на него во все глаза с невыразимой жаждой выразить словами некое неведомое чувство.
Бросив на Люси немой, но выразительный взгляд, Изабелл придвинулась к Пьеру, завладела его рукой и заговорила:
– Я ослепну вместо тебя, Пьер, вот, прими эти глаза и пользуйся ими вместо очков. – Сказав это, она кинула на Люси странный, быстрый, как молния, взгляд, в коем читались вызов и высокомерие.
Теперь все, отчасти руководствуясь чутьем, заняли свои места, как будто были уже готовы выйти из дому.
– Вы готовы, идите же вперед, – произнесла Люси кротко. – Я последую за вами.
– Нет, обе пойдут со мной под руку, – сказал Пьер. – Идем!
Едва они миновали низкий сводчатый вестибюль, чтобы вый ти на улицу, как веселый загорелый моряк, проходя мимо них, крикнул:
– Ступай мелким шагом, приятель, узким путем идешь!
– Что он говорит? – спросила Люси мягко. – Да, улица здесь и правда сужается.
Но Пьер почувствовал внезапную дрожь, что передалась ему от Изабелл, которая прошептала что-то невнятное ему на ухо.
Дойдя до одной из главных улиц, они приблизились к броскому плакату на дверях, гласившему, что выше этажом находится галерея живописи, недавно прибывшей из Европы, и картины можно еще увидеть на бесплатной выставке, прежде чем они уйдут с молотка на аукционе. Несмотря на то что посещение этой выставки им совсем не планировалось, Пьер, повинуясь безотчетному порыву, тут же предложил зайти посмотреть на полотна. Девушки согласились, и они поднялись наверх.
В передней ему вложили в руку каталог. Он остановился на минуту, чтобы просмотреть его весь мельком. В длинной колонке таких имен, как Рубенс, Рафаэль, Анджело[210], Доменикино[211], да Винчи, каждое из них сопровождалось беззастенчивым комментарием «подлинный» или «сомнительный», Пьер наткнулся на следующую краткую строку: «№ 99. Голова незнакомца, кисти неизвестного живописца».
Становилось ясно, что вся выставка была собранием той жалкой, заокеанской мазни, кою с неслыханной наглостью, свойственной некоторым зарубежным торговцам живописью в Америке, окрестили величайшими именами, известными в мире искусства. Но как даже самые увечные торсы некогда прекрасных античных статуй все-таки достойны внимания студентов, так и самые топорные современные творения заслуживают того не меньше, ведь и то и другое – неоконченные торсы; одни лишились части своих красот в прошлом, других ожидают новые улучшения в будущем. Все же, когда Пьер шел вдоль обильно увешанных картинами стен и, казалось, различал безумное тщеславие, кое должно было двигать многими из этих, совершенно безвестных художников в их неудачных попытках изобразить слабой кистью живые темы, он невольно сравнивал их с собою и не мог подавить предчувствия самого меланхоличного толка. Казалось, на всех стенах мира теснилась тьма пустых и слабых картин – в роскошных рамах, но ничтожного содержания. Небольшие и более скромные полотна представляли маленькие сцены семейной жизни и были куда лучше написаны; но они хотя и не вызывали у него вполне ясного отталкивающего чувства, также не рождали никакого дремлющего величественного отзвука в его душе, и поэтому они в целом были ничтожными, несовершенными и неудовлетворительными.
Наконец Пьер и Изабелл подошли к тому полотну, которое Пьер, повинуясь капризу, нашел в каталоге – № 99.
– О боже! Смотри! Смотри! – закричала Изабелл в сильном возбуждении, – Прежде одно лишь зеркало показывало мне в своей глади эти черты! Смотри! Смотри!
По некой странной прихоти судьбы или посредством коварных хитросплетений какого-то обмана, настоящая жемчужина итальянской живописи проникла в это совершенно разношерстное собрание бледных подделок.
Ни один из тех, кому довелось побывать в знаменитых картинных галереях Европы и не прийти в смущение от тамошних многочисленных непревзойденных шедевров – изобилие, кое сводило на нет всякое различие или отличительное качество в самых обычных умах, – ни один невозмутимый, мудрый человек не может с победоносным видом пройти мимо живописного строя богов без того, чтобы не испытать известное, совершенно особое чувство, вызванное какими-то неповторимыми полотнами, за которыми, тем не менее, и каталоги, и критика величайших знатоков не признает ни одного мало-мальски значимого достоинства, хоть немного похожего на то художественное впечатление, которое при взгляде на произведение искусства возникает само собой. Теперь не время подробно на этом останавливаться; удовлетворитесь этим, что в таких случаях это не всегда отстраненное совершенство, но нередко – случайная конгениальность, которая рождает это удивительное впечатление. Все же сам человек способен списать это на другую причину, поэтому необдуманный исступленный восторг одной или двух особ по поводу творений, которые вовсе не стоят восторгов или которые, самое большее, безразличны остальному миру, – обстоятельство, которое так часто считается необъяснимым.