Когда его сбивчивые размышления были в самом разгаре, все трое вышли на пристань; и, выбрав самое заманчивое прогулочное судно из нескольких судов – трех или четырех паромов, которые стояли у причала, – которое собиралось отплыть в получасовую прогулку по водным просторам, дабы насладиться красотами этой знаменитой бухты, они вскоре взошли на борт, и судно быстро заскользило по водной глади.
Они стояли, облокотившись на перила, в то время как проворная яхта стрелой пролетела сквозь лес высоких сосновых мачт множества кораблей, затем – непроглядный подлесок и тростниковые заросли карликовых мачт яликов и шлюпов. Вскоре каменные шпили земли слились с деревянными мачтами на воде; развилина рек-близнецов почти скрыла от глаз великий клинообразный город. Они миновали два маленьких островка, находящихся в отдалении от берега, они полностью оставили позади величественные здания из песчаника и мрамора и достигли великого, грандиозного водного пространства открытой всем ветрам бухты.
Легкий бриз начал чувствоваться в душном городе в тот день, но свежий бриз вольной природы только теперь обдавал их своим дыханием. Волны стали более большими и бурными; и как только они прошли то место, где около высокого выступа крепости широкая бухта разливалась бескрайним Атлантическим океаном, Изабелл судорожно схватила Пьера за руку и заговорила с надрывом:
– Я чувствую! Я чувствую! Это!.. Это!..
– Что ты чувствуешь?.. Что – «это»?
– Движение! Движение!
– Разве ты не понимаешь, Пьер? – сказала Люси, рассматривая с тревогой и удивлением его бледное лицо с широко распахнутыми глазами. – Это волны, это движение волн имеет в виду Изабелл. Смотри, как они бурлят, налетают прямиком с океана.
Пьер вновь впал в прежнее отстраненное молчание и задумчивость.
Было невозможно совсем отрицать силу этого изумительного подтверждения таким фактом – самым изумительным и немыслимым во всей изумительной и немыслимой истории Изабелл. Он прекрасно помнил ее смутное воспоминание о морской качке, которая разительно отличалась от незыблемых полов в неведомом, заброшенном старом доме среди гор, которые по описанию походили на французские.
Пока он был погружен в эти взаимоисключающие мысли о портрете незнакомца и последних словах Изабелл, яхта прибыла к месту назначения – к маленькому селению на побережье, которое находилось не так далеко от большого канала, голубые воды которого неслись в океан, что теперь был более ясно виден, чем прежде.
– Давайте не будем останавливаться здесь, – закричала Изабелл. – Давайте отплывем вдаль! Белл должна отплыть вдаль! Смотрите! Смотрите! Туда, в голубую даль! Туда! Туда! Уплыть вдаль – далеко, далеко!.. Уплыть, уплыть дальше, и дальше, и дальше… прочь отсюда! Туда, где небо и море сливаются и между ними не остается ничего… Белл должна отплыть!
– Боже мой, Изабелл, – пробормотала Люси, – это значит доплыть до далекой Англии или Франции; ты найдешь только новых друзей в далекой Франции, Изабелл.
– Друзей в далекой Франции? А какие у меня друзья здесь?.. Ты мне разве друг? В самых потайных уголках своего сердца неужели ты желаешь мне добра? Что до тебя, Пьер, я тяжкий камень на твоей шее, отнимающий всякое счастье, нет? Да, я отплыву туда… прочь отсюда! Поплыву, поплыву! Пустите меня! Дайте мне броситься в воду!
Люси потерялась на мгновение и непонимающе переводила взгляд с одной на другого. Но они с Пьером вдвоем автоматически вновь удержали руки Изабелл, которая была в неистовстве, когда они вновь отошли от дальних поручней яхты. Они оттащили ее назад, они отвлекли ее разговором, они успокоили ее; но, хотя и не такая яростная, Изабелл по-прежнему с глубоким подозрением смотрела на Люси и с глубокой укоризной – на Пьера.
Они не покинули яхты, как и планировалось; и все трое были просто счастливы, когда их судно отчалило и развернулось, чтобы поплыть обратно.
Сойдя на берег, Пьер еще больше торопил своих спутниц, прокладывая путь через неизбежную толпу главных улиц, и перешел на спокойный шаг, только когда они добрались до более уединенных улочек.
Когда они вернулись в Апостолы и его спутницы разошлись по своим комнатам в поисках уединения, Пьер какое-то время провел, сидя в напряженном молчании у горящей печи в гостиной, и только уже собрался открыть дверь в свой кабинет из коридора, как Дэлли, которая неожиданно последовала за ним, сказала ему, что она забыла упомянуть об этом раньше, но он найдет два письма в своей комнате, которые были порознь оставлены у двери, пока они все отсутствовали.
Пьер прошел в свой кабинет и тихонько заперся на засов – которым, из-за отсутствия чего-то получше, служил старый затупившийся кинжал, – все еще не сняв свое кепи, медленно прошагал к столу и взял письма. Они лежали запечатанными сторонами вверх; так что Пьер взял в каждую руку по письму и держал оба на вытянутых руках поодаль от себя.
– Я еще не видел почерка, еще не убедился своими собственными глазами, что они предназначены для меня, и все же, держа их в руках, я чувствую, что сейчас сжимаю последние кинжалы, которые должны поразить меня; и, поразив меня, они вместо этого сотворят также из меня самый быстрый разящий клинок. Какое открыть первым?.. Это!
Он разорвал конверт, который держал в левой руке.
«СЭР,
Вы мошенник. Прикрываясь обещанием написать для нас популярный роман, вы получили от нас аванс наличными, а взамен прислали нам для печати высокопарную и богохульную болтовню, надерганную из сочинений гнусных атеистов, Лукиана[214]и Вольтера. Наша великая спешка с публикацией не дала нам ни малейшей возможности раньше выслушать наших корректоров, которые вычитывали вашу рукопись. Не присылайте нам продолжения. Наш договор на издание вашей рукописи вместе с копией чека, подтверждающего выплату аванса наличными, то есть все то, что вы получили от нас путем обмана, теперь находится в руках нашего адвоката, который получил указания поступать по всей строгости закона.
Он смял письмо в левой руке, бросил его под свой левый каблук и растоптал, а после открыл письмо в правой руке.
«Ты, Пьер Глендиннинг, ты – чудовищный и клятвопреступный лжец. Единственная цель этого письма – выстрелом в упор сразить тебя наповал, чтобы тебя пробрало до самых печенок, чтобы впредь эти слова пульсировали в твоей крови и распространились по всему твоему телу. Мы ненадолго вышли из игры, чтобы усилить и укрепить нашу ненависть. Поодиночке и вместе мы выжжем тебе на каждом легком печать лжеца – лжеца, потому что это самое презренное и отвратительное клеймо для мужчины, которое и без слов поведает вкратце о всех твоих позорных деяниях.
Он смял письмо в правой руке и бросил его под свой правый каблук, затем, скрестив руки, стал на оба письма.
– Это – ничтожные события, но оттого, что они стряслись со мной именно сейчас, стали символами всех грозных несчастий. И теперь у меня под ногами земля горит! По этим угольям мне лететь к моему освобождению! Нет больше таких обязательств, которые бы держали меня. Земной хлеб жизни и земное дыхание чести – и то и другое украдено у меня, но я и сам отвергаю весь земной хлеб и честь. И вот я вышагиваю перед целыми королевствами, которые построились в боевом порядке в широчайшем пространстве, и вызываю их на битву все без исключения! О, Глен! О, Фред! С каким чувством самой пылкой братской любви я бросаюсь в ваши объятия, которые обещают сокрушить мне ребра! О, как я люблю вас обоих за то, что вы еще способны так живо ненавидеть в мире, где другие могут мне предложить лишь вялое презрение!.. Ну-ка, где эта мошенническая, эта выдуманная книга? Здесь, на этом гнусном рабочем столе, с коего мошенническая книга намеревалась шагнуть в мир, здесь я быстро прибью ее гвоздями за разоблаченное преступление! И затем, наскоро пригвоздив ее, я плюну на нее и с этого начну худшие надругательства мудрого мира над ней! Теперь я выйду из дому, чтобы встретить свою судьбу, которая поджидает меня, разгуливая по улице.
Как был, в своем кепи и с письмом Глена и Фредерика, кое он невидимо сжимал в кулаке, он, словно сомнамбула, прошел через комнату Изабелл; она длинно завизжала высоким голосом при виде его смертельно-белого и осунувшегося лица и после, не имея сил кинуться к нему, в оцепенении рухнула на свой стул, будто ее набальзамировали и покрыли слоем ледяного лака.
Пьер не обратил на нее внимания, но просто-напросто прошел напрямую две смежные комнаты и без стука, необдуманно, вошел в комнату Люси. Он миновал бы и эту не глядя, чтобы добраться до коридора, не сказав ни слова, но что-то остановило его.
Мраморно-белая девушка сидела перед своим мольбертом; маленькая коробка с заточенными угольными карандашами и несколькими кистями была подле нее; ее чародейская палочка художницы вытянулась в сторону рамы; сжимая угольный карандаш двумя пальцами, держа в той же руке корочку хлеба, она легкими движениями щеточки чистила эскиз портрета, чтобы удалить некоторые опрометчивые линии. Пол комнаты был усыпан хлебными крошками и угольной пылью; он заглянул за мольберт и увидел свой собственный портрет в форме наброска.
Сперва мельком взглянув на него, Люси ни двинулась, ни шелохнулась, но, словно ее собственная чародейская палочка приворожила ее, сидела, как в забытьи.
– Холодные угли угасшего огня покоятся перед тобой, бледная краса, мертвым углем ты пытаешься разжечь огонь давным-давно потухшей любви! Не трать этот хлеб, ешь его – в горечи!..
Пьер повернулся и вышел в коридор и затем, остановившись ненадолго, простер руки ко двум внешним дверям, что вели в комнаты Изабелл и Люси:
– За вас двоих возношу сейчас самые искренние молитвы, чтобы там, где вы, невидимые мне, оцепенели на своих стульях, чтобы вы могли никогда не очнуться к жизни – орудие Истины, орудие Добродетели, орудие Судьбы ныне покидает вас навсегда!