Попытки приобщить к человеческой истории новые, так сказать, космические элементы могут быть восприняты как угроза разрушения исторической науки, и не без оснований. Но если необходимость в таких попытках назрела, то не значит ли это, что разрушение уже идет, причем разрушается сам исторический мир в его привычном понимании?
Именно об этом и следовало задуматься во второй комнате, у «стены времени». Оказалось, что переломный момент – это скорее окно, нежели дверь. Окно, позволяющее увидеть новый ландшафт. Или упавшую стену.
Для того же, чтобы совершить первую короткую прогулку по открывшейся нам местности, необходимы были начальные соображения, способные послужить и мерой расстояния, и посохом.
Астрология обладает тремя существенными преимуществами для обозрения метаисторических промежутков времени. Во-первых, она охватывает максимально обширное пространство – вселенную. Во-вторых, она использует самые большие и притом наиболее точные часы, ход которых лежит в основе всех систем измерения времени, – космический цикл. И наконец, она имеет круговую шкалу, деления которой обозначают качества, а не равные промежутки чего-то количественно измеримого. Не время монотонно разметило этот циферблат. Напротив, часы ориентируются по нему, следуя друг за другом, но не уравниваясь между собой. Таким образом порождаются мощные глубокие образы. Сочетание всеохватности, точности и полноты создает оптимальные условия для наблюдения за временем. Любая земная хроника не только берет здесь начало, но и приобретает устойчивую меру.
Из сказанного вовсе не следует, что астрологию нужно ценить за то, чем она чаще всего привлекает людей, а именно за толкования и прогнозы. Речь идет не столько о выигрыше, сколько о знании правил игры. Предсказывание судьбы само по себе, вне зависимости от верности результата, дарит человеку большое утешение. О правильности астрологических мер можно спорить, тем не менее они способны составить конкуренцию десятичной системе. Впрочем, нас мало беспокоит тот факт, что метр не есть одна сорокамиллионная часть Парижского меридиана, как некогда утверждали ученые французской обсерватории. Это фикции мира чисел.
Уместно сделать еще одно замечание: в этой работе иногда встречаются цифры и слова из школьных учебников, такие как «меридиан», «каменный век», «ген», «мутация». Однако здесь они употребляются по принципу сходства понятий, а не в строгом терминологическом значении и в каждом случае могут приобретать новый смысл.
Эти слова неудобны тем, что они, как и непристойные выражения, несут на себе глубокий отпечаток воли говорящего. В них слишком силен элемент убеждения. Поэтому они быстро надоедают человеческому уму и меняются, как патентованные лекарства, – с каждым поколением. Лишь ретроспективный взгляд снова делает их приемлемыми.
Это, конечно же, справедливо только по отношению к такому языку, который не использует слово как простое средство коммуникации и не довольствуется численной точностью выражения. Мы не можем согласиться с Готфридом Бенном в том, что уместен даже в поэзии. Эта точка зрения соответствует крайне шаткой пограничной позиции, почти капитуляции.
Рвение, с каким человек использует подобные слова, во все времена считалось признаком высокого ума, что обусловливает привилегированное положение специалистов. Если кто-то взялся описывать лес, он не может запросто вступить в дискуссию со знатоками цецидий, кротовых нор и способов борьбы с майским жуком. Прежде всего желательно признать авторитет этих умов.
Впрочем, лес здесь ни при чем. Намерение описать его свидетельствует о некоем качестве, независимом от знаний в соответствующей предметной области. Даже неважно, насколько правильным будет описание. Сумма верных утверждений еще не истина, множество листков – это в лучшем случае книга, но не дерево.
Итак, если скептицизм в отношении естественных наук и можно иногда считать допустимым, то воспринимать его следует cum grano salis[1] Колоссальная умственная работа, проделываемая как отдельными учеными, так и целыми научными коллективами, свидетельствует в свою пользу, изменяя мир. Вероятно, так заявляет о себе новый монашеский орден, который Иоахим Флорский[2] провозгласил движущей силой эры духа.
Как бы то ни было, нет никаких оснований полагать, что острый ум не может принадлежать большому человеку. Напротив. В таких случаях человеческое только выигрывает. Сила духа способна проявлять себя не только количественно, в рамках определенной научной дисциплины, но и качественно. Крупному физику ничто не мешает быть также хорошим метафизиком, и тому есть примеры. Накопленные знания в той или иной предметной области сами по себе ничего не гарантируют.
Если воспринимать калькулирующий разум как атрибут совершенствования жизни на Земле, как некую зоологическую характеристику, это не будет умалять достоинств его носителя. Однако не приходится сомневаться в том, что растения и животные тоже не лишены такого интеллекта. Стоит приглядеться к их жилищам и повадкам, как это делалось в XIX веке, в эпоху расцвета зоологии, и мы увидим последовательный переход от их ума к нашему. О том, что происходит в животном мире, мы постепенно узнаем по мере развития науки. Исчерпывающим наше знание не будет никогда. В те времена, когда людей еще не существовало, летучие мыши уже использовали ультразвук.
Но вспомним это короткое стихотворение:
Различны линии бегущей жизни,
Как бы границы гор или дороги.
Что здесь неполно, там восполнят боги,
Мир даровав и водворив в отчизне[3].
Эти строки – не следствие поступательного перехода от животного к человеку, а результат скачка, преображения, глубочайшего единения с миром. Такому нет объяснения.
Мы не можем согласиться с Освальдом Шпенглером, призвавшим молодое поколение «обратиться к технике вместо лирики, к кораблям вместо морских пейзажей и к политике вместо критики познания», хотя перед совершением скачка действительно нужно отказаться от избыточного. Выказывая большее или меньшее сопротивление, мы все должны были это сделать. Но поэзия относится к сущности человека, а не к багажу. Она – его удостоверение, его отличительный признак, его пароль.
Измеримое время и время судьбы
Масштабность вторжения астрологии в нашу повседневную жизнь позволяет предположить, что мода – не единственная причина этого явления. Мы встречаем астрологические сведения не только в календарях и постоянных рубриках популярных периодических изданий, но даже в объявлениях. Вне зависимости от того, верим ли мы в гороскопы, невозможно поспорить с тем фактом, что астрология получает все более и более широкое признание и, следовательно, влияет на нас. Сегодня почти каждый знает, к какому знаку зодиака он относится, то есть осведомлен о том аспекте своего бытия, который еще недавно ничего или почти ничего не значил для большинства людей.
Вторжение астрологии встречает сопротивление. Аргументы ее противников так же стары, как и она сама. Сначала ей противостояли теологи, затем философы, сегодня главные ее противники – ученые. Их журналы изобилуют статьями, осуждающими «бесчинство астрологии», которая, как они доказывают, не только не является наукой, но и просто противоречит всякой логике и посему не может восприниматься всерьез.
Здесь мы еще отчетливее, чем в учении о цвете[4], видим две несовместимые друг с другом позиции. Однако, если доказать, что шахматы не наука, какое это будет иметь значение? Перестанут ли шахматные комбинации свидетельствовать об остроте человеческого ума? Закроются ли шахматные клубы? Шахматы, как и астрология, не являются ни наукой, ни искусством. Это именно игра, любимая множеством людей. С астрологией ее объединяет еще и то, что ее фигуры делятся на типы, каждому из которых предписаны определенные движения.
Астрологии присущ также гадательный характер: она предсказывает и истолковывает судьбу, таким образом сближаясь с другими играми: рулеткой, колесом фортуны или угадыванием будущего по выпавшим знакам. В древности для этой цели служили, в частности, буквы, что отразилось в самих словах Buchstabe[5] и lesen[6]. Тацит пишет, что германцы гадали, сначала бросая, а затем собирая палочки, помеченные рунами. Подобная гадательная практика до сих пор применяется (или до недавнего времени применялась) в Китае. Аналогичную природу имеет ауспиция – наблюдение римских авгуров за поведением птиц с целью предсказания грядущего.
Отличие же астрологии от игр и гаданий в том, что она не только имеет в своем распоряжении систему полей и знаков, но и организует эти знаки периодически: они приходят, уходят, возвращаются и устанавливают время в соответствии с определенным исчислимым порядком. Здесь мы наблюдаем издревле привычное вращение большого колеса, дающее человеку чувство уравновешенности, уюта и защищенности. Небесный свод все еще высится над нами, и знаки перемещаются по нему математически вычисляемым образом. Изменчивая судьба привязана к неколебимо ровному ходу мировых часов – вот в чем заманчивость астрологии, вот благодаря чему она пережила другие древние гадательные практики.
Этой особенности сопутствует такое толкование положения небесных тел, которое требует выдающейся силы ума, причем не только рационального. В отличие от картины на шахматной доске, гороскоп не является результатом ряда последовательно совершаемых комбинаций. Он представляет собой изображение мирового колеса, зафиксированного в месте и в момент рождения человека. Таким образом человеческое бытие определяется тем, что не зависит ни от воли, ни от таких величин, как раса или наследственность. Важны лишь место и час нашего прихода в мир. Причем имеется в виду не этот мир с его благами, но собственный дом, предназначенный звездами. Новое колесико начинает предписанное ему движение внутри огромного круговорота. Гороскоп человека – отражение мировых часов. В соответствии с их положением устанавливается закон, подчиняясь которому жизнь будет «течь по руслу к прирожденной цели»