Евгения Михайловна закрывает глаза.
Она продолжает видеть строчки, местами расплывшиеся, местами почти потерявшие цвет. Эти строчки, как радиоволны, идут сквозь десятилетия, прошедшие без вестей, без голоса, без координат. И, когда удается направить взгляд навстречу этому движению, то где-то на другом конце пространства пустота сгущается в комок, и ты чувствуешь его, чувствуешь там жизнь.
А пальцы, у пальцев свое чтение – шершавость, борозды, ложбинки; изгороди, за которыми можно спрятаться, ямы, где можно укрыться ветками; мелкие реки, дощатые мосты. Земля, упав на которую осознаешь каждый сантиметр своего тела и жалеешь, что не можешь стать плоским, невидимым, исчезнуть. Леса, в которых все идет своим чередом: растет трава, скользит тень зверя, стучит по стволу дятел, день сменяет ночь, и ты вдруг понимаешь, насколько ты один.
Евгения Михайловна выключает свет. Какое-то время она сидит в темноте, а потом идет в спальню, ложится, долго не засыпает.
Ей снится, что в дверь стучат, пришел почтальон, протягивает ей конверт. Не тот, страшный, треугольный с печатью, с чужим почерком, а самый обычный, с разноцветными марками и индексом, старательно выведенным шариковой ручкой. «Это ошибка, – говорит Евгения Михайловна, – я каждое утро проверяю почтовый ящик, открываю его настежь, но я знаю, что этого письма не может быть, писать его некому, такой руки больше нет, по сухожилиям течет грунтовая вода, мышцы стали землей, кости – песком.
– Как знаете, – пожимает плечами почтальон.
– И конверт, – говорит Евгения Михайловна, – вы посмотрите, на нем дыры от пожара, из дыр сыпется зола, растет колючая трава, в нем камни, сломанные ракушки, разбитые стекла, засохшие ветки – мне не могли такое прислать.
– Тогда распишитесь, – отвечает почтальон, – здесь и здесь.
– И слова, – говорит Евгения Михайловна, – слова, как птичьи лапки, следов не оставляют, спешат, но не приближаются. Я их не знаю, языков таких не знаю, букв таких не знаю.
Но почтальон уже успел уйти, в дверях никого нет.
Евгения Михайловна садится в кровати. В висках стучит, дыхание сбивается. «Конверт, – вспоминает она, – конверт от первого письма». Она бежит в большую комнату, открывает ящик буфета, находит жестяную шкатулку с документами – там пожелтевшие счета, открытки с новогодними елками, справки, несколько фотографий, и, наконец, конверт. На нем обратный адрес, как в мирное время, городской, а не полевая почта, как стало потом. Они с мамой еще удивлялись – война, неразбериха, и вдруг приходит гражданское письмо, со штемпелем, самым обычным. Город Н., улица, номер дома. Он пропал на сотни километров восточнее, о том городе тогда никто не подумал. И потом, как может быть, что то, о чем писал человек, существует, а его самого – нет.
Она собирается, запирает квартиру, спускается на лифте. Открывая дверь подъезда, вспоминает, что забыла проверить почтовый ящик – впервые за все эти годы. Она медлит, но не возвращается, выходит на улицу.
Евгения Михайловна спешит к метро. Воздух пахнет бензином, дождем и свежесрезанной травой. На вокзале оказывается, что поезд в Н. отходит через час. И ехать всего лишь сутки. Утром уезжаешь, утром же и приезжаешь – солнце остается ровно там, где было.
Евгения Михайловна сходит с поезда в Н. Останавливается на перроне, пытается отдышаться. «Адрес», – напоминает она себе. Ведь должен же быть перекресток, где пропавшие без вести встречаются с пропавшими без вестей. У здания станции тормозит троллейбус, она заходит внутрь. Они долго едут по узким улицам с палисадниками, с бежевыми двухэтажными домами – деревья смыкают кроны над крышами. Потом троллейбус выезжает на проспект, набирает скорость. Он мчится мимо шестнадцатиэтажных башен. Над ними – высотные краны. Троллейбус сворачивает, она слышит, как объявляют ее улицу; выходит. Дома здесь еще не достроены, в окнах нет стекол. Вдоль дороги кучи гравия и песка. Она проходит чуть дальше, по правую руку видит пустырь. «Тот самый санаторий», – она каким-то образом это знает. Она замечает вдали на асфальте что-то красное, крошечную точку. Точка приближается, теперь она видит, что это – резиновый мяч. Евгения Михайловна наклоняется, берет в руки нагретый солнцем шар. Она оборачивается по сторонам, высматривая детей, которые в него играли, но вокруг никого нет.
Евгения Михайловна отпускает мяч. Пора возвращаться домой.
Там ветер
И сейчас, тридцать лет спустя, я вспоминаю ту зиму – 1984 год, мне семь лет, меня отправили к тете, в гости, пока мама выздоровеет. Тетя живет далеко от нас, к ней нужно ехать на метро, а потом на автобусе и на троллейбусе. Днем, когда тети нет дома, я выхожу на балкон. Я хочу увидеть, где находится мой дом, но не знаю, в каком направлении нужно смотреть. На балконе очень сильный ветер. Кажется, еще несколько секунд, и глаза заледенеют, и в них будет отражаться все, что происходит вокруг: в светлое время суток – летящая к горизонту птица, кроны деревьев; вечером – разноцветные окна, блестящий под фонарями снег, огоньки на высотках и заводских трубах.
Утром тетя говорит, что сегодня хорошая погода, и мы пойдем гулять. Она говорит, что к прогулке надо подготовиться, и достает из стенного шкафа картонную коробку. Вообще-то я и сама уже заглядывала в тот шкаф. Пока тетя была на работе, я читала про человека с рассеченной губой и голубой карбункул. Потом я прислушивалась, не прячется ли кто-то в квартире. А потом я решила, что сама могу спрятаться. Шкаф был подходящим местом. Там было мало вещей, только коробки и чье-то зимнее пальто. Получилось очень удачно: я забралась за пальто и сидела там, стараясь не шевелиться.
Коробка плотно закрыта крышкой, у тети не сразу получается ее открыть. Я жду, что там окажется теплая шапка или варежки или, если приготовления совсем уж серьезные, – карта и компас: тетя живет рядом с огромным парком. Но тетя достает из коробки фотоаппарат. Она говорит, что мы пойдем на фотопрогулку. Я никогда раньше не ходила на фотопрогулки. Мы одеваемся и выходим на улицу. Тетя фотографирует проезжающую мимо машину с пустой беличьей клеткой на багажнике, мальчика, мчащегося на ногах с горки, скворечник, из которого только что выглянула птица. Потом она улыбается и протягивает фотоаппарат мне. Фотоаппарат довольно тяжелый и очень холодный. Я долго кручу колесики на объективе – тетя мне показала, как это делают. Я фотографирую кошку, которая внимательно на что-то смотрит. Я пытаюсь проследить за ее взглядом, но ничего не вижу. Я это тоже фотографирую.
Мы вернулись домой, и я ждала, что тетя будет проявлять пленку и печатать фотографии – я по телевизору видела, что так делают: горит красный свет; при этом свете кажется, что все состоит только из теней и эти тени очень густые и тяжелые. Из воды, которая тоже тяжелее и медленнее обычной, проступает то, что мы увидели раньше – проявляется, чтобы быть среди нас. Но тетя сказала, что это несущественно, слишком много химии и техники. Сказала, что то, что нам удалось заметить, останется и так, а остальное пусть движется дальше. Я спросила, зачем тогда, вообще, пленка, но тетя ответила, что пленка должна быть, и самая лучшая, иначе мы увидим гораздо меньше.
Перед следующей прогулкой пленка в фотоаппарате закончилась. Тетя сказала, что нужно дождаться вечера. Вечером она принесла из шкафа пальто и фотоаппарат. Тетя была небольшого роста. Пальто рядом с ней казалось огромным. Она положила его на спинку дивана и выключила свет. Через несколько секунд мои глаза привыкли к темноте. Сначала мне показалось, что тетя обнимает пальто, но потом я разглядела, что тетя просунула руки в его рукава. Внутри пальто что-то двигалось, постукивало и шелестело. Потом раздался громкий щелчок, и тетя сказала: «Готово!»
Она включила свет. Пальто лежало на спинке дивана. Оно снова было плоским и неподвижным. Я заметила в руке у тети черную цилиндрическую коробочку. Она положила ее в шкаф, в одну из картонок. А потом вернула пальто и фотоаппарат на место.
На следующий день мы снова гуляли. Мы фотографировали тугой лед на озере в парке, ствол дерева, на котором застыла смола и проступал иней; елочные игрушки в витрине магазина, сквозь которые двигались машины и пешеходы, и мы с тетей тоже где-то там были, но не двигались, а стояли и смотрели.
Вечером тети не было дома. Я старалась думать о чем-нибудь другом, но мысли возвращались к этим черным цилиндрикам, к замеченному, которое хранится в чьей-то памяти и только там. Я долго не решалась, но потом все-таки открыла шкаф и вытащила первую коробку. Матовые пластмассовые цилиндрики лежали ровными рядами, заполняя ее всю. Я взяла один, наугад. Там были белые деревья на фоне черного неба, белые лодки на черном песке, черные дома с белыми окнами, улыбающиеся люди со светящимися волосами. Я не верила собственным глазам. Я хотела рассмотреть снимки еще раз, понять, в чем дело, но изображение на пленке делалось все менее различимым. На следующий день я заболела, и мы остались дома. А потом началась весна, и за мной приехала мама.
С тех пор я виделась с тетей несколько раз. Потом она переехала в другой город. Письма от нее приходили все реже. Иногда я пытаюсь вспомнить, где она жила. Я выхожу на балкон своей квартиры, но я не знаю, в каком направлении нужно смотреть. Прошло много лет, но, бывает, я ловлю себя на том, что восстанавливаю изображение на той пленке. Ее можно заполнять самыми разными цветами. Небо может быть пасмурным или голубым. Лодки могут быть зелеными, красными, темно-синими – какими угодно. У каждого времени есть свой оттенок. Небо всегда было синим, но люди каждого из времен жили в немного другой синеве. Я пытаюсь представить себе, какой она была. Иногда мне кажется, что, чем подробнее я вспоминаю, тем быстрее движется то, что осталось незамеченным.
Мой старший брат
Конечно, брат был. Итай всегда это знал. Был среди книжек, которые Итай обнаружил на чердаке, аккуратно сложенными в картонной коробке. Он тогда открыл коробку и вспомнил, как в новостях передавали про случайно найденную геологами пещеру, а в ней тысячи существ – десятки прежде неизвестных ученым видов ящериц, тритонов и улиток, прозрачных, медленных, не готовых к человеческому взгляду. Пыль впиталась в переплеты с парусниками, сыщиками, застывшим среди галактик космическим кораблем. Итай листал ломкие, слежавшиеся страницы – вслед за чьими-то пальцами, чужими, близкими, давным-давно касавшимися этих же букв. Книги были изданы за несколько лет до его рождения. Брат, конечно же, был, иначе чей это был пластмассовый дом с проволочными человечками, с прорезанными лезвием окнами и дверью? – Итай нашел его в отцовском ящике с инструментами, там же, на чердаке. Брат появлялся на выцветших цветных фотографиях – папа, мама и оторванный – ровно, по линии сгиба – кусок карточки. Кто еще мог там быть, спрашивается?