Перекресток пропавших без вести — страница 30 из 34

…В почтовом ящике ЕВ обнаруживает авиабилет. Пребывая в замешательстве, она собирает чемодан, выходит из дома и отправляется в аэропорт. Приятный юноша за стойкой информации сообщает ей, что аэропорт всё еще не функционирует, поэтому, чтобы улететь на самолете, ей нужно прибыть на вокзал, предъявить там билет и уехать на поезде. «Поезд – это теперь самолет, – поясняет он, – до нового распоряжения». Елизавета Викторовна уходит, но уже в вертящихся стеклянных дверях все же достает из сумочки билет и, с трудом сосредоточившись, его перечитывает. Так и есть. Не Елизавета Викторовна, а Елизавета Витальевна. ЕВ, провернувшись в дверях, бросается обратно и сразу видит того приятного юношу; он даже спешит ей навстречу. «Допущена неточность!» – говорит она ему, но юноша не отвечает. Сквозняк покачивает его, и ЕВ замечает, что по краям изображения фотобумага отслаивается от белой пластиковой основы. ЕВ опрокидывает его (тот беззвучно опускается на пол), бежит к другому сотруднику, но и тот оказывается собственной фотографией, и еще один, и следующий.

ЕВ идет по улицам. Вокруг нее вибрация линий, пульсирующие сети ритмов, воронки действий, рубцы происшествий. Она видит разъединение, зазоры в событиях, перестановки в последовательностях, возникновения без исчезновений и наоборот. Если стать проницаемым, если попасть в этот ритм, в тот самый последний момент, если войти в линии, сделаться ими всеми разом… как радист, зажимающий зубами перебитый провод.

…Елизавета Викторовна становится непроизшедшим с миром, она везде, за каждым атомом, за каждым движением, исчезающая, вечная, неразличимая.

* * *

Елизавета Викторовна нагибается и поднимает с земли мягкий глиняный шарик. Она лепит из него самолет – в нем смотрят в иллюминаторы сонные пассажиры; она сминает его и лепит город. Когда его покинут жители, сквозь улицы пробьется трава. В зданиях поселятся светляки, муравьи, жуки и мокрицы, но вскоре глину размоет дождями. Потом Елизавета Викторовна снова лепит из глины шар, подбрасывает его и подставляет ладонь.

Возвращение

На углу Киах и Агриппы есть отличная пекарня. Запах горячего хлеба вырывается из распахивающейся двери, стоит над перекрёстком – между пузырчатыми стенами каменных домов и жестяным забором вечно строящейся многоэтажки. Я захожу туда, покупаю двойной американо в картонном стаканчике со спичечным человеком, сажусь за высокий неустойчивый столик, смотрю в окно. Загорается красный, спешившие прохожие замирают у кромки тротуара. «Отпустило?» – за соседним столиком пожилая женщина дотрагивается до плеча своего спутника. Пальцы упираются в ворс рукава, под ним – пустая, неподвижная тяжесть. «Натан? Натан?. Снаружи звон тысяч медных колокольчиков. Натан движется к нему, воздух заполняет легкие, выходит из них, холод, светлее, лица, где мы? людно, Лиза. Щелкают кнопки кассы; на пороге стоит старуха – из клеенчатой сумки топорщится хвост зеленого лука; проезжает грузовик; Натан встречается со мной взглядом.

Вскоре они уходят. Лиза поддерживает Натана под руку. Я выхожу следом за ними. Стемнело. Мчащиеся мимо автобусы – как консервы со светом. Я оглядываюсь, но Лиза с Натаном уже скрылись из виду. Наверное, уехали на такси, а может, они живут тут, поблизости. Идут теперь домой по сырым переулкам, на их лица ложатся тени гигантских фикусов. Натан уже полностью пришел в себя. Вот и их дом – продуманная асимметрия окон, изогнутые линии балконов. Они заходят в подъезд, поднимаются по узкой лестнице, пахнущей мылом и старой штукатуркой. Войдя в квартиру, Лиза подходит к окну и раздвигает шторы. На темном небе плывут подсвеченные огнями облака, а самого города почти не видно в тумане.

* * *

Я просыпаюсь и сажусь на кровати. Всё как обычно, но что-то не так. В комнате всё на своих местах, за дверью – газета с новостями, в окне – я поворачиваю голову – все те же крыши, под ними на мокрых камнях блестит солнце, над ними клубятся облака, в которых то появляется, то снова исчезает желтый самолетик. Но что-то изменилось, будто все оказалось немного в стороне от самого себя, сдвинулось, образовался зазор, и стоит только сосредоточиться, настроиться, и в него можно заглянуть, увидеть то, что находится там, где ни света, ни цвета. Я встряхнулся, встал, прошелся по комнате, размял шею. Показалось, конечно, показалось.

* * *

Интересно все-таки, кто они. Здесь многие кажутся знакомыми, но этих людей я точно видел впервые. «И выглядели они странно, – вспоминал я, – слишком стильно для этого квартала на подступах к рынку. Слишком ни при чем». Приступ болезни связал Натана с точкой в пространстве, к которой он не имел отношения. Это свойство острой боли – отделять от жизни капсулой, и одновременно вонзать тебя туда, где ты находишься, оставлять тебя там полой фигурой в чужих событиях. Я представлял себе такую карту – застигнутые болью существа в прозрачных шарах, покачивающихся над домами, холмами, шоссе, перекрестками. Кем были Лиза и Натан? Я вспомнил передачу про разведчиков, которую давным-давно видел по телевизору. Там тоже была пожилая пара. Во время войны они ночью спрыгнули на парашютах во вражеский штаб, метнули боевой нож в сонную артерию дежурного офицера, взломали сейф, вычислив нужную комбинацию чисел, похитили сверхсекретные документы и скрылись, задушив двух часовых. В условленном месте их ожидал грузовик, потом он мчался к границе, а они замерли на дне кузова и не подавали признаков жизни несколько часов – чтобы их не обнаружили собаки, стрелки и все остальные, кто их преследовал. В передаче они были совсем дряхлыми. Старик шутил и смеялся, а старуха тоже смеялась, но глаза у нее были другими – остановившимися и останавливавшими. Взгляд у Лизы был совсем не такой, хотя, кто может знать. Кто может знать, они могли быть кем угодно: уникальная возможность оказаться бывшими врачами, дотрагивавшимися скальпелями до сердца и мозга, канатоходцами, чиновниками в черных мантиях, фальшивомонетчиками, рантье, трубачами, авиадиспетчерами, ведущими в небе самолеты, и всем этим быть и не быть одновременно.

* * *

Пришло письмо, фамилия была моя, а имя не совпадало. Сообщалось, что я прошел интервью на должность стюарда «специальных рейсов», на конверте было лого: лайнер среди волн, всё в грубой штриховке. Я позвонил по указанному номеру телефона, чтобы сказать, что произошла ошибка. Меня несколько раз переводили от одного абонента к другому, музыкальная шкатулка играла Jingle Bells. Наконец нагловатый женский голос сообщил мне, что меня ждут «для примерки спецодежды», и продиктовал адрес. Я возразил, что случилась путаница, ведь зовут меня иначе, и, следовательно, письмо предназначалось кому-то другому, на что голос, немного замявшись – слышался шорох быстро перелистываемых бумаг, – ответил: путаница у нас, а не у вас, прекратите морочить голову и приезжайте.

* * *

На автобусной станции они оказались прямо предо мной. Натан катил за собой чемодан с наклейкой «Не переворачивать». Они шли неспешно и непринужденно, потоки чужих событий и здесь расступались, раздвигались, не было зазубрин, зацепок, только едва уловимое бархатное касание. Я обогнал их, обернулся – и понял, что обознался. Лицо Натана, правда, было похожим, но все же не он, нет, не он.

* * *

Охранник долго сверялся со списком, потом кому-то звонил и переспрашивал. Наконец, он подвел меня к двери в глубине помещения и подставил глаз опознавательному датчику. Дверь бесшумно распахнулась. Мы шли по длинному коридору, потом ехали на лифте – в нем была только одна кнопка, но пробыли мы там довольно долго. Наконец, двери лифта раскрылись, и мы оказались в огромном помещении, залитом белым светом. Охранник подвел меня к окошку в стене. Скучающий парень лет двадцати поднял глаза от телефона, нехотя встал, снял с металлической полки картонную коробку и передал мне. В коробке оказались лакированные ботинки, серый твидовый костюм и к нему серая же рубашка и желтый галстук с разноцветными подводными лодками и корабликами-оригами. Мой рейс отправлялся завтра. Я должен был явиться по этому же адресу.

* * *

На Сионской площади антикварная ярмарка. На складных столиках выставлены покореженные чайники, лоснящиеся пластинки, застывшие будильники, лампы бывших колоний, латунные значки победителей. Мое внимание привлекает коробка с фотографиями. Купающиеся, идущие навстречу, улыбающиеся, зажмурившиеся на солнце, отправившиеся на войну – лица появляются и тут же уходят, я перелистываю карточки уже почти машинально, пока взгляд не задерживается на одной из них. Конечно, они тут на много лет моложе, но сходство очевидно. Лиза и Натан стоят, обнявшись, за ними перрон вокзала, сутолока, люди с кокардами. Я всматриваюсь, я почти уверен. Я покупаю фотографию у закутавшегося в шарф продавца. Спешу домой, зажав под мышкой пакет с униформой. По дороге траурное объявление сообщает мне, что Натан умер. Подпись: Лиза Л. Указана улица. Их дом я все-таки представил себе правильно.

* * *

Костюм точно впору, ботинки немного жмут. Галстук не сразу удается правильно завязать. Все происходит не так, как я себе представлял. Меня останавливает полиция. Говорят, что давно меня разыскивают, что приметы совпадают, «особенно одежда, сами понимаете». Полицейский хватает меня за локоть. Я ударяю его кулаком в солнечное сплетение, он сгибается, я бью его под колено носком лакированного ботинка. Вроде никогда толком не умел драться – сам не знаю, как у меня это вышло. Я бросаюсь бежать, за моей спиной раздаются выстрелы. Я ныряю в открывшуюся дверь, бегу по белому коридору, мигают распознающие датчики, мне говорят, что я чуть не опоздал на рейс.

* * *

Солнце сверкает в миллионах брызг. Мы стремимся к горизонту – на лайнерах, фрегатах, пароходах, крейсерах, джонках и каноэ. Я видел, как в лицо Натана возвращается жизнь. Дыхание пришло не из той точки, где находился он сам – там уже все сделалось неподвижным, а возникло еще глубже, еще дальше и проступало к поверхности. Я видел, как его лицо обрело цвет, а слюдяные глаза – прозрачность. Я заглянул в них именно в тот момент. Это дыхание не прерывается, не останавливается, проявляется, что бы ни происходило.