Перекресток пропавших без вести — страница 32 из 34

* * *

Когда вращение фонаря замедляется, я стараюсь разглядеть Михаэля Азарию получше. Вот Елизавета Александровна ему о чем-то сообщает, явно волнуясь, а он не перебивает, кивает понимающе. Вот Подводник рассказывает ему одну из своих любимых историй – про вышедшую из строя кислородную установку и отказавшую рацию. Азария выглядит потрясенным, прикрывает рот рукой (мы-то все уже привыкли). Поэтому я не удивляюсь – всё уже шло к этому, – когда Дора Д. при встрече сообщает мне, что у нее есть к Михаэлю Азарии «дело». «…одна вещь, – говорит Дора Д. – объективно особой ценности не представляет, но мне нет покоя, до сих пор». Оказывается, когда ей было – внимание! – четырнадцать лет, подружка подарила ей брошку. «Такой домик, а в нем окошко. Очень красивая. Подружкино лицо не помню, представляешь. А брошку – будто минуту назад в руках держала. Держала и потеряла, – вздыхает Дора Д. – Где-то выронила, а где – теперь уже не вспомнишь».

Этот Азария наверняка попросит ее сосредоточиться, восстановить цепочку событий, – думаю я, возвращаясь домой, – но какая может быть цепочка, когда лицо близкого человека расслаивается, рассыпается на неожиданные встречи, на улыбки невзначай, на второе окно на четвертом этаже, на шаги на лестнице, на гул проводов, песок, тени веток, комья облаков; когда латунный подарок падает, но не касается поверхности, в иллюминатор заглядывает серая рыбина, сфера лунохода отражает земной шар, давай убежим, спрячемся, я в домике, эмаль чуть потрескалась, и все это парит в пространстве, в каждой точке которого бесцветье тысяч бывших происшествий, и нет ни других предметов, ни тем более связей между ними. За что уцепиться, где искать пропажу, когда рука проходит сквозь случаи, лица, скользит вдоль обочин, отражает свет полустанков, когда пальцы упираются в сухой песок, птичьи скелеты, окаменелости, щепки, ракушки, в прелые листья? Вращается дырчатый фонарь, мы распадаемся на блики и тени, над столом плывет спичечный коробок. Дора Д. открывает его и достает оттуда латунный домик. В нем горит окно. Эмаль выглядит немного потускневшей, а так – будто вчера сделан. «Пахнет сыростью немножко, – говорит Дора Д., – и металлом». Я знаю, что в этот момент одна из бесцветных точек пространства приходит в движение: жилец давно выбыл, но в его квартире раздается звонок, ветер срывает со стены истлевшее объявление; некто, очнувшись от задумчивости, резко переводит взгляд и успевает заметить сверкающую иголку самолета, пронзающую облако. Михаэль Азария щелкает зажигалкой, и я замечаю, что он улыбается торжествующе.

Разумеется, это было только начало. И вот уже Аарон Низри подсаживается к Азарии поближе и шепчет доверительно в пульсирующее тенями ухо, что не может прийти в себя с тех пор, как узнал, что умер его товарищ. «Остановилось сердце, – говорит, – а ведь был совершенно здоров. Не верю! Он что-то знал, он места себе не находил». «Убийство!» – слово перекатывается в воздухе, шелестит над столами; старухи разбились на пары и кружатся в вальсе. Кружимся и мы – лишение жизни искажает пространство, и мы становимся песчинками, клочьями воздуха в создавшемся вихре. Рваный силуэт погибшего пронзает воздух тысячами отражений, проступает в событиях, изначально не имевших к нему отношения. Мелькают тени, взрываются световые шары, и мы не знаем, где из нас кто; мы и потерпевший, и убийца, и нет убийцы. Я вдруг понимаю, зачем здесь Азария, вернее зачем мы ему. Он скользит между нами, распадается на блики, растворяется тенями, я слышу, что он смеется. Он не должен уйти, я выбегаю на улицу, но солнце как раз поднялось в зенит, ничего нельзя разглядеть, свет отражается от белых стен, от пустых окон, и всё сияет.

Гай цалма́вет

– Не было никакой тени, – говорил мой дедушка, и бабушка, вздохнув, складывала ему с собой рубашки в хозяйственную сумку на молнии. Его отъезд застал всех врасплох, и тут-то выяснилось, что в доме уже давным-давно никто никуда не уезжал – настолько, что не нашлось даже чемодана, ни сумки приличной. Из хозяйственной, перед тем, как упаковать в нее любимый дедушкин галстук с ромбами и куропатками, вареное яйцо в фольге, аспирин, градусник и шапку лыжника, бабушка вытряхнула луковую шелуху, автобусные билеты, календарный листок с правилами поведения при пожаре за второе октября прошлого года и ссохшийся тяжелый апельсин. Шелуху и бумажки бабушка выбросила в мусор, а апельсин – машинально – пыталась положить то на столик в прихожей, вместе с ключами и счетом за электричество, то на подоконник, то на кровать, где ему уж точно было не место, ему нигде было не место, и тогда бабушка сделала то, что сразу же не смогла себе объяснить – совершенно ей было не свойственно такое поведение – она распахнула балконную дверь, сорвав уже приклеенную на зиму теплоизоляцию, размахнулась и швырнула апельсин на улицу. Не успев захлопнуть дверь, бабушка спохватилась, вернулась на балкон. Были первые заморозки, и бабушка вдруг подумала, насколько более заметным делает человека зима – объемным, слышным, и даже дыхание становится видимым и задерживается в пространстве, как упирающаяся кошка. Перегнувшись через перила, она всматривалась в заросли жимолости далеко под ногами и пыталась восстановить траекторию полета апельсина – куда он мог приземлиться, не оказалось ли там живого существа – теплокровного, и пусть даже не тепло– – просто кровного. Взгляд проникал сквозь голые ветки, упирался в землю, вернее, угадывал ее – на таком-то расстоянии. Вроде никого.


– Нет и не бывает такой долины, – раздражался дедушка, – это доверчивость комментаторов, своеволие переводчиков; не «долиной смертной тени», а «темным ущельем»[1]!

Они ехали в трамвае на вокзал. Сквозь запотевшие окна ничего было не разглядеть, в салон прорывались лишь красные отсветы светофоров и тормозных огней, блики фар и вспышки прожекторов, и лишь когда кто-то быстрыми взмахами рукава – как встреча украдкой – протирал на стекле прозрачную полоску, в ней появлялись и исчезали фрагменты фасадов, витрины перекрестков, голые кроны. На мгновенье бабушке показалось, что в прорехе мелькнуло синее – до звонкости – небо, а на нем белое, словно вырезанное из бумаги, облако. Она попыталась вглядеться получше, но прозрачное уже снова затянулось холодной влагой, в соседних прорехах теперь мелькали освещенные окна автобусов, троллейбусов, грузовиков и других транспортных средств.


– Это рекламный трюк, – смеялся дедушка, – привлечение мало того что несуществующим, так еще и возникшим по ошибке.

У дедушкиного вагона уже толпились попутчики. Бабушке запомнились старушка в потертой каракулевой шубе и в такой же шляпке с вуалью; осунувшийся юноша в бейсболке не по сезону – он всё время оглядывался, оборачивался, будто ждал кого-то; женщина с дворняжкой-поводырем. Все они собрались вокруг молодого человека в надвинутой на брови спортивной шапке, отмечались в списке. Рядом с ним на шесте-подставке покачивался плакат: «Долина смертной тени. Увидьте своими глазами» – крупными буквами и – на заднем плане – коллаж: дорога уводит к пологим холмам, а вокруг улыбающиеся люди с лопатами и фонарями, камни, кости, капители, шлемы и копья, сварщики в масках, колесницы в пламени и без пламени, тьма в подземельях, мерцанье в зарослях, черепа в пробитых гробницах, падающий пропеллерами вниз самолет, рельсы и поезд. Дедушка вскочил в вагон. Поезд почти сразу тронулся, дедушка устроился в купе поудобнее, нашел в сумке вареное яйцо, но решил сразу не съедать, оставить на потом; за окнами мелькали городские окраины, но и это стекло затуманилось, каждое постукивание колес стало маленьким металлическим шаром, и в каждом отражались сам дедушка, бабушка в окне, и она же на пути от трамвайной остановки к их дому, выпал снег, и солнце в зените.

* * *

За несколько метров до их подъезда бабушка останавливается, раздвигает руками ветки жимолости и оглядывает землю. Вчерашний апельсин должен был упасть где-то здесь. Когда они с дедушкой выходили из дома, она шла и всматривалась. Ей даже показалось, что она заметила оранжевое пятно. По счастью, худшие опасения не подтвердились – уже тогда было видно, что на земле никого нет. И сейчас перед ней только прелые листья и несколько бутылочных осколков. Апельсина тоже нигде нет, но она замечает нечто другое – выцветшая влажная трава на месте, где он, возможно, был, примята, листья разметаны, будто там лежал некий предмет. Или?

* * *

От дедушки приходят первые вести.

«…Заночевали в ущелье, но проснулись от нараставшего шума. Это мчалась вода, неся с собой булыжники с гор. Нам удалось найти тропинку, уводившую вверх, и оказаться в безопасности…»

Фотография: помолодевший – так что и не узнать его почти – дедушка верхом на верблюде; на нем военный френч, на голове что-то вроде тюрбана. Бабушка узнает его спутников: юноша теперь тоже в тюрбане, без бейсболки, на нем восточный полосатый халат, слюдяные глаза в упор смотрят на фотографа; дворняжка тоже здесь – для нее на спине верблюда устроена специальная корзинка под зонтиком

«…Лыжную шапку, кстати, я так ни разу и не надел. От ночевок на свежем воздухе я закалился и окреп, ты меня сейчас и не узнала бы. Подложил ее под голову, да и забыл. Там, где я спал, выросло дерево – кажется акация, но очень высокая, и теперь эта шапка – в ее ветвях; в ней орут птицы, день и ночь. Не успевают вылететь одни птенцы, как вылупляются другие».

* * *

Оттепель. Бабушка возвращается с работы. Подойдя к дому, она уже по привычке скользит взглядом по палисаднику и видит: там, где была примятая трава – скелет какого-то животного, довольно крупного, со сгорбленной спиной. У бабушки перехватывает дыхание, но, конечно же, среди костей не находится и намека на оранжевое – ни зерен, ни кожуры зачерствевшей.

* * *