Наконец, подошел специальный поезд из нескольких вагонов…
Минуту из него никто не выходил. Минута лихорадочного разглядывания вагонов поезда, мысленного гадания — откуда, из какого вагона выйдут? Из этого, с большими шелковыми занавесками на окнах, который в середине? Есть еще вагон-ресторан. Или — из двух крайних вагонов?
Вышли из среднего. Первым — секретарь обкома М.Т.Ефремов, за ним, приветственно размахивая рукой, Хрущев, потом Суслов и другие. Никита Сергеевич нагнулся к подбежавшим к вагону с цветами пионерам (почему-то у нас всегда для этой роли используются пионеры?!)… Минуту его не было видно.
Затем все они направились на пристанционную площадку. Аплодисменты. Кто-то натужно и заученно крикнул заранее подготовленное: «Центральному Комитету партии, ура, товарищи!» Но почему-то его не поддержали.
Хрущев остановился от меня в двух шагах. Офицер почетного караула, с эспадроном на плече, отдавал рапорт Председателю Совета Министров СССР. Я смотрел, впитывал в себя образ человека, с которым связаны все события, происшедшие после 1953 года. Значительная минута…
Никита Сергеевич — среднего роста, очень полный, полнота ему мешает, он чуть неуклюж. Когда он стоял ко мне спиной, принимая рапорт, вот что бросилось в глаза, — это по-мальчишески оттопыренные хрящевидные уши, я бы сказал, простонародные уши. Лицо и (лысая) голова у него покрыты ровным изжелта светло-коричневым загаром.
После того как сыграли гимн, Хрущев, Суслов, худой, высокий, в своем неизменном пенсне, с растрепанными по-юношески волосами и со своей столь же неизменной фуражкой в руках (он и Брежнев очень похожи, как их изображают на портретах; Хрущев не похож, его родинку, например, которую рисуют на всех портретах, я так и не приметил), направились к машинам.
В этот момент огромная толпа народа сзади сделала рывок и прорвала кордоны. Правительственную делегацию оттиснули, меня на какую-то минуту прижало к спине Хрущева. Задние толпы не видели, что делается впереди, и продолжали напирать. Возвышенность момента нарушена, все смешалось. Странное ощущение!
Охрана, изо всех сил работая локтями, с трудом овладела ситуацией. Правительственная делегация по узкому коридорчику еле выбралась из толкучки. Кое-как села в машины и уехала…
На следующий день Н.С. спозаранку, говорят, в шесть утра, уехал осматривать сооружения гидроузла. В полдень, в присутствии журналистов, состоялся осмотр машинного зала (и сам торжественный акт пуска).
Запомнилось лицо директора ГЭС А. Рябошапки (в машинном зале), когда он рапортовал Н.С.Хрущеву: станция работает нормально, действует 16 агрегатов, четыре находятся в резерве. В окостеневшей, вытянувшей руки по швам толстой фигуре этого седеющего, обычно самоуверенного, одетого в дорогие костюмы, цветущего вида сановника было одновременно и усердие, и испуг унтера перед генералом. Синие рыбьи глаза вытаращены, смотрит и от трепета ничего не видит.
Рябошапко, директор мировой гидростанции, еще раз продемонстрировал то, что зовется холопством. Не в пример ему, с какой восточной уважительностью и достоинством держался главный инженер (ГЭС) Саркисов или Иван Васильевич Комзин, который вел себя с простотой и нецеремонностью русского гостеприимного хозяина-хлебосола.
Впрочем, много чинопочитания изначально заложено в самом ритуале. Зачем-то Н.С. заставили перерезать символические ленты на четырех агрегатах, для чего надо было пройти взад-вперед по почти километровому (машинному) залу. Было жарко, люди теснились. Атмосферу дополнительно нагревали «юпитеры», постоянные синеватые вспышки магния. Н.С, видимо, устал. Говорил отрывисто, голос глухой, с хрипотцой. Больше слушал.
Во время обхода машинного зала правительственной делегацией имели место «инциденты». Причем два из них внесла в торжество «неорганизованная семья» Вершигор. Один — маленький и вроде бы для них благоприятный, а другой — скандальный, который чуть было не погубил весь замысел Вершигоры…»
Тут я прерву дневниковые записи, чтобы подробней рассказать о случившемся.
10 августа по официальному календарю отмечался День строителя. Эту дату и изукрасили пропагандистской акцией высшего разряда — открытием мировой ГЭС.
Впрочем, новый гидроузел на Волге и без того вызывал интерес. По железной дороге прикатил целый спецвагон зарубежных корреспондентов. Еще больше в нарядной толпе, с утра начавшей запруживать огромную площадку перед обращенным в трибуну крылом белокаменного здания гидростанции, кишело, крутилось и шныряло всякого рода доморощенных надсмотрщиков и сотрудников спецслужб. Вообще происходившее здесь в тот день, из удаления глядя, представляло собой причудливую смесь воплощенной мощи инженерной мысли, организованного хаоса какого-нибудь очередного первомайского празднества с неотвратимой вездесущностью политического сыска.
До назначенного часа еще оставалось время. Хрущев осматривал какой-то близлежащий показательный совхоз. Загодя собранные людские толпы жарились на солнце.
Во время этого вынужденного простоя к нам с П.П.Вершигорой подошел куйбышевский собкор Фото-хроники ТАСС Алексей Б., что называется, теплый парень, которого я до сих пор держал за одного из приятелей. Он принялся фотографировать Петра Петровича, и я не сразу заметил, что с ним был какой-то тип в добротном коричневом костюме и солнцезащитных очках.
Тот, в свою очередь, отозвал меня в сторонку и вкрадчиво спросил:
— А не могли бы вы взять интервью у корреспондента агентства Франс Пресс?
— Для чего?! — удивился я.
— Пусть он расскажет о своих впечатлениях. Мол, какая это замечательная, выдающаяся гидростанция и тому подобное. А потом… понимаете… ему будет труднее, как это у них принято, писать обратное. У нас против него — связочка…
— Позвольте, а вы кто такой?! Как ваша фамилия? Должность?
— Я здесь работаю, — был односложный ответ.
— Вы знаете, я — собкор «Литгазеты». У нас здесь свои дела. И редакция брать такие интервью мне не поручала. Пусть сначала редакция даст команду, — уклонился я.
— А-а… тогда другое дело, — разочарованно протянул тип и растворился в толпе.
Когда я, задетый за живое, в сердцах поведал о происшествии Петру Петровичу, тот только добродушно сощурился:
— А вы что хотите?! Они все тут заполонили, все хотят под себя подмять…
Наконец, как передали по рядам: «Прибыли!» — кавалькада правительственных автомашин.
До митинга под открытым небом предстоял еще «акт торжественного пуска» в машинном зале. Из корреспондентского корпуса туда допустили не больше полусотни человек.
Петр Петрович был с Антониной Семеновной, в этот день повсюду его сопровождавшей. Пропуск на нее выдал И.В.Комзин, благоволивший к Вершигоре. Впрочем, супружеская пара уже побывала здесь сразу же по приезде, несколько дней назад. Причем не только в машинном, но, как оказалось, и в турбинном зале.
Машинный зал представлял собой огромное бетонное здание, напоминавшее изнутри гигантских размеров ангар, в несколько десятков метров высотой и почти километр длиной. Все здесь было приготовлено для торжеств, сияло и блестело. Пол отделан серо-голубым кафелем, с ковровыми дорожками, люминесцентные лампы с подвесных потолков источали мягкий дневной свет.
Вдоль зала в уменьшающейся перспективе выстроились свежеокрашенные кремовые с красным бордюром посередине, опять-таки многометровой высоты шлемы двадцати агрегатов. Наверх, к купольной макушке каждого, вела винтовая лесенка с перилами и системой железных площадок. В зале было тихо и, если бы не дальнее утробное урчание и не гигантские размеры, можно было бы сказать — даже уютно.
Основная работа по преобразованию механических ударов воды в поток мчащихся частиц, называемых электричеством, совершалась не здесь, а много ниже — в так называемом турбинном зале, который не могли видеть гости. Туда через вращающиеся стальные валы, каждый толщиной в три обхвата, передавалась мощь ударов волжских водопадов, бьющих с огромной высоты плотины в лопасти турбин.
Там отсек каждой турбины, если в него заглянуть, напоминал черный зев, где бушевали горячие ураганы. Там над головой наблюдателя, как потолок размером под стать доброму конференц-залу вращался ротор генератора. Там неслись бешеные вихри, было сыро, грязно, пахло машинным маслом.
Зато здесь, наверху, все было чинно, благостно, освещено и блестело. Все распростерло объятия для приема дорогих гостей, всему назначалось вызывать гордость, ликование и праздник.
Мы с П.П.Вершигорой продвигались в первой корреспондентской шеренге. Между нами и правительственной делегацией было лишь полдюжины рослых телохранителей Н.С.Хрущева, каждый из которых, как говорили, состоял в ранге не ниже полковника, и начальник его охраны.
По ходу движения я делал пометки в блокноте, стараясь расслышать и записать реплики Хрущева, которые требовались для предстоящего газетного репортажа. Смотреть под ноги и вокруг было некогда.
Один раз во время таких записей, не заметив, что кортеж внезапно стал, я, механически двигаясь вслепую, слегка натолкнулся на охрану и тут же получил резкий удар локтем в бок и услышал сдавленное шипение плечистого стриженого детины: «Если вы будете себя так вести, то вы здесь не будете!.. И вообще — знаете, будете где!..»
Это первое нечаянное знакомство с нравами охраны партийно-государственного вождя в тот день оказалось не последним.
Впрочем, в степенно продвигавшейся процессии первых лиц государства и поспешавшей рядом свиты, как выяснилось потом, развертывались свои катаклизмы.
Пояснения Хрущеву по долгу службы давал начальник строительства Комзин. Но на ту же роль претендовал и стремительно делавший карьеру Ефремов. Партийное руководство во вверенной ему области, как считалось, обеспечило появление на свет чуда гидротехники.
Ефремов нередко перебивал говорившего, вставлял реплики, высоким и тонким своим фальцетом превозносил вклад Москвы и руководства партии в волжскую стройку.