порщики, хозяева продовольственных и вещевых складов, по зову полковника не идут, как обычно, вразвалочку, а бегут рысцой, подобрав животы.
Подполковник Груздев рядом с подтянутым, спортивным командиром, как массивная гора рядом со шпилем. Вообще на них любопытно взглянуть, когда они рядом. Если командир всем своим видом и манерами являет собой классический тип офицера, то замполит — хлебороб, лесоруб, одним словом, хозяин земли. Сеятель.
Жена замполита Светлана Петровна работает в полку библиотекарем. Я уже имел честь познакомиться с нею. Ничего не скажу — едкая женщина… Вам сродни, дорогой комиссар.
Встреча с командиром была недолгой. Он коротко рассказал о назначении полка, его ближайших задачах, затем извинился и убыл, как говорят в армии. А замполит повел нас в комнату боевой славы полка. Она тут же в клубе, на втором этаже. Там мы узнали, что в первые дни войны на базе понтонно-мостового полка был сформирован отдельный понтонно-мостовой батальон, от которого ведет славное происхождение наш инженерный полк. Знаете, комиссар, это наш полк зимой сорок первого года под огнем вражеской артиллерии переправил на понтонах танки из Невской Дубровки на левый берег Невы, на тот самый знаменитый Невский «пятачок». Помните, вы рассказывали, что ваш отец командовал ротой при захвате плацдарма, и если бы не подоспели танки, они бы все там полегли? У меня даже сердце екнуло, когда я узнал, кто переправил эти спасительные танки. Понимаете, комиссар, точно живая ниточка протянулась отсюда, из комнаты боевой славы, на тот «пятачок», где сражался ваш отец. А когда генерал Федюнинский вел наступление на Любань, наш полк ему в помощь перебросил через Ладогу целую танковую бригаду. По тонкому льду, в двадцатиградусный мороз!..
На следующий день нам показывали боевую технику полка: звенья на машинах, технику разведки, мостостроительные установки и другие механизмы. Я смотрел на все это и не мог отделаться от мысли: эту бы современную технику да тем понтонерам, которые в блокаду, в голод, холод, полуживые обеспечивали фронты… Как они только выдержали все это? А мы, комиссар, мы сумели бы так, как они: в голод, холод, под огнем врага?
Технику нам демонстрировал длинный и жилистый, как подъемный кран, майор. Речь его звучала примерно так:
— Что такое мостостроительная установка, товарищи? Это техника, которая строит низководные деревянные мосты. Допустим, товарищи, что в ходе войны навели наплавной мост. Боевая техника перешла на противоположный берег. После этого, товарищи, мост сворачивают и идут дальше. А пока мост стоит и техника идет, понтонеры выбирают место и строят низководный деревянный мост с помощью чего? Правильно, с помощью этих самых мостостроительных установок, товарищи. Потом наплавной мост сворачивают, а низководный остается. Есть в нашем парке еще металлический мост ТММ — это для узких препятствий и разных переплюек…
Переплюйками, комиссар, понтонеры называют мелкие речушки. По-моему, очень точно.
Честное слово, комиссар, я и не представлял себе, что в инженерном полку может быть столько специальностей для солдата: понтонеры, водители, разведчики, водолазы, связисты, радиотелефонисты, механики-водители гусеничных машин, механики-водители плавающих машин и так далее, вплоть до самых неожиданных: сапожника или писаря-чертежника.
Выбор велик, но мы с Колей и Мишкой твердо решили стать понтонерами — нести крест главного дела.
Понимаете, комиссар, танкисты, летчики, моряки, конечно, романтичнее. О понтонерах ни песен не поют, нет ни кинофильмов, ни легенд, но… танки, самолеты, крейсеры — это временное состояние человечества, а мосты вечны. Их будут строить, пока жива наша планета.
Глава IV
Итак, комиссар, завтра присяга.
В казарме суета. Парни отпаривают и подгоняют только что полученную парадную форму. Старшина Петренко придирчиво осматривает каждого, заставляя пройтись, повернуться, присесть… Некоторые щеголи ухитрились так ушить брюки, что не в состоянии нагнуться — швы лопаются.
Я отчетливо вижу, как старшина от подметок до околыша наливается страданием: нет в нас любезной его сердцу настоящей армейской выправки. Правда, строй мы держим отлично, благодаря потогонной школе имени старшего сержанта Зуева, но и только.
Сегодня у нас нет других занятий, кроме одного: быть внешне и внутренне готовыми к завтрашнему торжеству. Поэтому мы с утра торчим в казарме, приводя себя в порядок.
Кстати, Виктор Львович, я еще не рассказал вам, как выглядит помещение, именуемое казармой. Если честно, то оно чем-то напоминает мне пионерский лагерь, только порядка там было гораздо меньше. Представьте себе наш училищный спортивный зал с четырьмя рядами железных коек, заправленных голубыми байковыми одеялами. Возле каждой прикроватный коврик. Пол натерт красной мастикой. Кругом ни пылинки. Солдаты по казарме ходят в тапочках… Да, забыл, между койками тумбочки, в которых личные вещи сложены по единому образцу. Образцовая тумбочка стоит у входа в казарму, и возле нее бодрствует дневальный.
Картина видна? Правда, сегодня в казарме нет обычного порядка. Вместе с мундирами старшина принес кипу знаков различия, две пачки иголок и две бобины ниток: черные и зеленые.
— Всем понятно, как пришивать? — спросил он. — Для особо рассеянных повторяю: погоны на плечи, знаки различия родов войск — в петлицы. Увижу следы ниток — заставлю перешивать. Сто раз повторено и объяснено, что внешний вид воина должен соответствовать…
— Плакату, — с простецкой ухмылкой подсказал Юрка Зиберов и подтолкнул локтем самого простодушного на планете человека Рафика Акопяна: гляди, мол, как прапор взовьется… Рафик не понял и спросил удивленно, заикаясь на каждом слове:
— За-ачем толкаешь, а? Я па-па-па…
Солдаты грохнули смехом. Мы смеялись громче, чем следовало, сбрасывая напряжение, в котором пребывали с самого утра. Старшина терпеливо переждал хохот и невозмутимо закончил фразу:
— Уставу. И плакату тоже.
Зиберов подмигнул ребятам и сказал с тяжким вздохом:
— Ну и жизнь, мужики… Все по уставу: и спать, и жрать… А если кой-куда, тоже по уставу?
Старшина весь подобрался, точно приготовился к прыжку. Я думаю, мысленно он взял барьер.
— Чтоб вы знали, Зиберов, чтоб крепко запомнили: шуточки шутить можете надо мной, над кем угодно, если позволят, но устав — святое! В нем каждая строчка солдатской кровью оплачена. Не советую.
— Да ладно, старшина, — примирительно сказал Зиберов, — ну трепанулся от нечего делать… С кем не бывает?
— Не понял, — властно сказал старшина.
В казарме стало тихо… Мы перестали шить и уставились на застывшего посреди казармы старшину и старательно пришивавшего погон к парадному мундиру Юрку Зиберова. Одни смотрели с удивлением: чего, мол, нарывается? Другие хмурились, осуждая. Большинство же наблюдало за развитием неожиданного поединка со спортивным интересом. Я, конечно; знал, что верх должен взять старшина, иначе он не дослужился бы до прапорщика, но мне было интересно: как он это сделает?
Томительное молчание длилось несколько секунд. Возле бачка с питьевой водой маялся тощий остроносый недотепа Павлов, не решаясь поставить кружку на место. Внезапно Зиберов вскочил, уронив мундир на пол, вытянул руки по швам и, подражая Швейку, отбарабанил:
— Так точно, товарищ прапорщик. В армии шутить можно только над собой и еще над тем, кто позволит.
— Во, отчаянный, — завистливо прошептал кто-то сзади меня.
Зиберов продолжал стоять, выражая всей своей упитанной фигурой истовое внимание. Темные наглые глаза его преданно ели старшину: только прикажи — землю буду есть, на смерть пойду… И старшина отмяк. На его бесцветных сухих губах промелькнуло даже нечто вроде улыбки.
— Не резонный ты мужик, Зиберов, — с сожалением сказал он. — Садись, не маячь. Бегунов на соревнованиях видал? Так чтоб ты знал, молодой, кто из них с самого старта жилы в себе рвет — к финишу позади всех приходит.
— А вы кого имеете в виду, товарищ прапорщик, спринтеров или стайеров?
В голосе Юрки было подобострастное ехидство. Держу пари: он был уверен, что старшина не знает этих терминов.
— Тебя, — почти добродушно сказал старшина, не подозревая о западне. — Твоя дистанция долгая, молодой. Не надорвись.
И ушел.
— Абзац, Юрка, — с откровенным удовольствием сказал Мишка Лозовский. — По-моему, старшина тебя сделал.
Парни рассмеялись. Даже те, кто с высоты едва законченной десятилетки считал нашего прапорщика «сапогом».
Зиберов кинул в нашу сторону бешеный взгляд.
— Рано радуетесь, кореши…
В его тоне была откровенная угроза. Честно говоря, комиссар, до сих пор я не обращал на него особого внимания. Мне вполне хватало общения с Колей и Мишкой, да и свободного времени в обрез. Однажды Зиберов подошел было к нам, но Коля отшил его с непонятной мне брезгливостью. Мы с Мишкой тут же забыли этот эпизод, а Юрка, как теперь выяснилось, затаил обиду. Поэтому я и сказал примирительно:
— Что ты злишься? Сам нарывался, сам и получил. Все честно.
— О чем и речь, — подхватил Мишка, — прими, отрок, поражение, как подобает мужчине. Аминь.
Зиберов усмехнулся криво. Неизрасходованная на старшину злость все еще кипела в нем, переливаясь через край.
— Слыхали, мужики, — негромко, сказал он, обращаясь к тем, кто сидел рядом с ним, — слыхали, как за начальство тянут кореши? Вот так лычки зарабатывают.
Мишка рванулся к нему, как сухая петарда, но Коля Степанов успел схватить его сзади за брюки.
— Сдай назад.
— Он же ребят настраивает! Ты что, не слышал?
— Слышал. Не время.
— А по-моему, самое время, чтоб не нарывался.
— Перед присягой? — только и спросил Коля.
Мишка плюхнулся на табуретку.
— Иван, а ты что молчишь?
А что я мог ему сказать? Николай был прав. Не устраивать же переполох накануне присяги? Это был бы достойный финал курса молодого бойца…
А Зиберов торжествовал — последнее слово осталось за ним. Уверен, комиссар, он решил, что мы испугались. Мерки, как вы говорили, бывают разные: у нас одни, у Зиберова другие.