– Итак, уважаемый профессор, я продолжаю. На моих фабриках и полях трудятся немало земных людей. Они – лучшие работники. И, что крайне важно, многие из них хранят в сердцах животворный бунтарский дух Земли. Этим людям под силу осушить марсианские болота холодности и благочестия. Другими словами, они могут исправить нашу породу, да простятся мне поползновения в скомпрометированную евгенику!
– Позволь заметить, Ярив, что воззрения твои кажутся мне необычайно новы, и я пока не уверен в их приемлемости для меня. Я должен разобраться в твоих идеях. Ты, кажется, говорил о сотрудничестве?
– Именно к этому предмету я и хочу перейти. У тебя будет время обдумать мой образ мыслей, и принять или отклонить его. Однако, из твоих научных работ я уяснил, что в крайне важном пункте мы с тобой согласны уже сейчас. Адаптация прибывающих из рая земных праведников требует перестройки, а именно: не перевоспитывать землян в марсиан, а наоборот, блюсти исконные свойства пришельцев.
– О, это безусловно так! – воодушевился Итро.
– Я предлагаю тебе, Итро, взять на себя практическую миссию. Я похлопочу, и ты получишь государственный пост в департаменте просвещения. Ты разработаешь новые программы обучения и станешь научным куратором Кампуса адаптации. Вознаграждение за труд сложится из жалования высокопоставленнного чиновника и мною положенного оклада. Твои доходы возрастут многократно по сравнению с нынешними. Я приобрету в твое владение особняк в Зюдмарсе.
– Благодарю тебя за доверие, Ярив. Если я приму предложение, что станется с моей деятельностью в университете?
– Чтение лекций придется оставить, но научный труд ты сможешь продолжать. Думаю, обилие нового практического материала станет в помощь. А вот и Адель с Бертой возвращаются. Как раз вовремя!
После приятной беседы за обедом, Итро и Адель укатили домой. Дебаты по поводу предложения виконта не затянулись. Итро был воодушевлен перспективами, Адель радовалась его успеху и внутренне ликовала, что муж покинет, наконец, университет – это гнездилище смазливых студенток. Согласие было дано, и вскоре молодые супруги праздновали новоселье.
Глава 6
Поистине самое подходящее для старости оружие, Сцион и Лелий, – это науки и неустанное упражнение в доблестях, которые – если их чтили во всяком возрасте – в конце долгой и полной жизни приносят дивные плоды…
Цицерон, “Катон Старший, или О старости”, перевод В. Горенштейна.
1
Итак, Ципора попрощалась со своими питомцами, которые за шестимесячный срок адаптации успели прявязаться к своей классной даме. Теперь ее ждут новые воспитанники, а наших героев – новые испытания.
Гершель открыл для себя две важных вещи: во-первых, на Марсе отсутствуют гонения на его народ, а во-вторых, иудеи не разбрелись по конфессиям хасидов, хасидоборцев и прочих. Он много размышлял о причинах. Сверхъестественную веротерпимость марсиан он пытался объяснить особенностями второго творения, как его описывал еще в раю ангел Михаэль. Безгрешность Хавы обернулась прохладной индифферентностью в душах, тогда как остракизм требует бурных страстей. О погромах же и говорить не приходится, коли робкий марсианский Каин не вложил в сердца будущих соотечественников дух насилия. Но как иудеи Марса сумели устоять от вечного соблазна раскола – этого ум Гершеля пока не постиг. Однако, факт существует и предъявляет свои права на признание. Поэтому к концу адаптационного периода Гершель прекратил посещать обыкновенно пустующий храм и стал молиться в общепризнанной синагоге. “Если нет хасидов, значит бессмысленны и хасидоборцы, – с грустью размышлял Гершель, – наверняка Айзик огорчен. Теперь уж точно разойдутся наши пути, ибо что связывает нас, кроме разномыслия?”
Необычайное рвение Гершеля в овладении марсианским языком не осталось незамеченным. Не всегда безмерное усердие возбуждает подозрение начальства. Ципора доложила куратору Кампуса адаптации о необыкновенном студенте. Итро пригласил Гершеля в свой рабочий кабинет, расспросил о прошлой жизни и о нынешних устремленях. Высокопоставленный администратор не хотел произвести впечатление превосходства. Подлинная тонкость проистекает из истинной деликатности. Чтобы беседа не уколола самолюбие гостя и не показалась ему покровительством благополучного нуждающемуся, Итро пожаловался намеком на свои невзгоды – одна из дочерей ранит его родительское сердце. Собеседники прониклись симпатией друг к другу, почувствовав родство книжных душ. Вскоре Гершель узнал, что ему назначена дополнительная стипендия сроком на год, и будет оплачено проживание в Марсе.
Гершель занял маленькую комнатку в нижнем этаже дома на одной из тихих улиц столицы. Ненужность борьбы за выживание не расслабили Гершеля, и познавательный пыл его не остыл. Скромость стола и дома ничуть не мешали работе мысли омолодившегося старца. Память служила верно, и вскоре Гершель почувствовал, что неистребимый акцент остался последней слабостью в его марсианском языке, а это не слишком важно.
Гершелю не нравилось, что марсианские иудеи не достаточно, на его взгляд, привержены религии и не упорны в исполнении заповедей. “Конечно, коли не являешься предметом всеобщей ненависти, то это расхалаживает волю к сплочению, и вера, как заостренный инструмент ее, притупляется, – рассуждал Гершель, – однако, сердцем принятое Учение открывает путь к истине и счастью.”
Пронзительный клич сердца звал его к действию. Он вчитался в Священное Писание на марсианском языке и пришел к неутешительному выводу – недопустимо далеки эти книги от истинного Слова Божьего. Гершель не сомневался, что ему хватит сил и лет сделать правильный перевод. “Чем хуже я любого из семидесяти толковников? – думал он, – стану зачинателем новой плеяды. Я добавлю свои трактовки. Всякий переводчик – интерпретатор, переплывающий реку с одного берега на другой. Необычные обстоятельства требуют свежих толкований!” В письме к Итро он поделился своим планом и в ответе нашел не просто эфемерную моральную опору, но и заверения о помощи в издании и распространении книг.
Трудясь над Священными текстами, Гершель выпукло изображал и бескомпромиссно толковал бесчинства персонажей и необузданность их деяний – вещи, закомуфлированные в марсианском Писании трусливыми каноническими формулировками. “У обитателей этой планеты и мозги и вера травоядные!” – думал Гершель и радостно продолжал свой труд, нацеленный на перековку кроткого сознания марсиан.
Дни текли за днями. Гершель жил один в своей комнатке. Работал от зари до зари, и такое существование было в радость ему. Утомившись к вечеру, совершал моцион. Топая неторопливо, вспоминал былые годы – как отроком влюбился в девочку Малку, как уехал из Вильно в Божин, как пером воевал с хасидами, как женили его. Супругу и деток своих не помнил. Стерлись семейные лики в памяти. Да ведь так много лет прошло, их и в живых нет, хорошо, если могильные камни на божинском кладбище целы. Не радостна жизнь книжника в Божине, но здесь, в Марсе, благоденствует душа его. “Суть счастья моего – в книгах, я должен учиться и учить…” – размышлял Гершель.
К истечению стипендиального срока Гершель оканчивал счастливо-изнурительный труд перевода. Он задумал открыть школу и вразумлять детей – земной меламед в марсианском хедере. Харизматичный Итро употребил влияние и убедил многих из друзей отдать своих чад на воспитание к учителю с Земли. Появившийся у Гершеля постоянный заработок сообщил ему чувство уверенности и порадовал его покровителя. Даже безнадежный книжный червь не чурается сладости тщеславия, и Гершель гордился завоеванным уважением марсиан.
2
Неунывающий Айзик не имел намерения проматывать оплаченные государством полгода студенчества на бесплодное бдение над спряжением глаголов или зубрежку сучковатых слов. “Я стар, и память моя ослабла, скукожилась, отторгает новое, – думал Айзик, – но я не на столько стар, чтоб разлюбить жизнь и не желать удовольствий!”
Все же Айзик одолел некий минимум миниморум, дабы держаться на поверхности не утопая. Он не любил скудость, и был мастер добывать деньги и со вкусом тратить их. Айзик быстро смекнул, что занятия в классе приведут его к нищете и никуда больше. Не в книги надо глядеть, а в глаза людям. Задавать вопросы и мотать на ус ответы. Чем больше заведено знакомств, тем скорее окажутся среди них полезные. Припомнилось Айзику, как в свою земную бытность слышал он от какого-то просвещенца, мол, скучна теория, а древо жизни бурно зеленеет. Или что-то в этом роде. Тогда едва обратил внимание на нечестивые слова, а сейчас осознал правоту безбожника. “Удивительное дело – мысль умная, а не из Священного Писания взята!” – подумал Айзик и испугался своим отступническим суждениям.
К выпускному балу, как насмешливо называл Айзик прощальный вечер в Кампусе адаптации, у бывшего хасида был готов план вторжения и завоевания. Он не удостоился дополнительной стипендии, как отличник учебы Гершель, но ничуть не сетовал на лицеприятие. Столица не для Айзика, он не поедет в Марс. Город Зюдмарс доставит ему личный успех. Он намерен покорять провинцию.
Покинув Кампус вполне адаптировавашимся, Айзик поселился на окраине Зюдмарса у крестьянина, с которым раньше познакомился впрок и, как оказалось, не напрасно. За скромную плату он получил в свое распоряжение комнатушку и сарай. У своего некорыстолюбивого домохозяина взял напрокат два чемодана и ослика, такого, что самого Айзика не сдюжит, но при хорошем фураже и ласковом обращении не откажется везти небольшой груз.
Свои скромнейшие сбережения Айзик вложил в приобретение галантереи. Он руководствовался простой купеческой заповедью – успех не в том, чтобы дорого продать, а в том, чтобы дешево купить. Приобрел товар оптом у заводчиков и потому по низким ценам. Запасы разместил в сарае. Он умел тороговать и рисковать. В Божине хасид Айзик не сразу сделался цадиком, сначала разбогател. Кто знает, какие добродетели притягивали голытьбу к наставнику – то ли праведность, то ли добычливость…