Беда настигла их той весной в Темишваре нежданно-негаданно.
А весна в том 1752 году была в Темишваре дружная, без частых и обычных для этого края поздних заморозков, которые губили либо цвет, либо завязь на фруктовых деревьях.
Мало того, сразу так потеплело, что прежде времени зацвели акации, зацвели буйно, неистово, точно распалившиеся от ракии на свадебном пиру молодожены. Темишвар славился в те времена и своими крупными синими фиалками, особенно много их росло на кладбищах. А за кладбищами, которые занимали большую площадь, расстилалась бесконечная равнина, поросшая зеленой травой.
По утрам опоясывавшие город укрепления в форме звезд утопали в полумраке, но солнце рано освещало маковки церквей. Его лучи, как всполохи пожара, скользили по крышам барочных дворцов и домов, только на центральных улицах города дома долго еще оставались в полумраке и с занавешенными окнами. В то время, когда в казармах уже звучали сигналы труб, возле комендатуры еще стояла тишина.
Тут на большой площади, носившей имя какого-то венгерского витязя и украшенной каменным изваянием святой троицы, с раннего утра взад и вперед шагали, как деревянные солдатики, часовые барона фон Энгельсгофена. Они маршировали парадным шагом графа Мерси — одни налево, другие направо, а когда сталкивались нос к носу, брали «на караул», потом сами себе вполголоса командовали «Kehrt euch!»[13] и возвращались тем же путем, откуда пришли. И все начиналось сызнова. А раскаленное, как ядро, солнце рдело и сверкало над ними.
Юрат и Петр Исаковичи после прибытия в Темишвар в ожидании дальнейших распоряжений остановились в трактире «Золотой олень» напротив монастыря братьев пиаристов. Трактир был до отказа забит офицерскими семьями и актрисами местного театра. С фасада он благодаря своим высоким окнам в стиле барокко походил на венский дворец, а сзади — на турецкий караван-сарай.
Деревянная галерея, опоясывавшая второй этаж, была уставлена вазонами в форме плетеных корзин со множеством цветов. Посреди двора был колодезь, весь увитый вьюнками. Старший Исакович, Трифун, самый бедный из братьев, поселился со своими домашними в Махале. Павел жил в доме с садом за городскими стенами, в пригороде, носившем название Йозефштадт. Там он держал несколько дорогих кобыл: он любил приезжать в город в собственном фаэтоне.
Павел, как известно, сидел в тюрьме, а его братья — хотя они по книгам профоса тоже числились под арестом — оставались на свободе. Энгельсгофену и в голову не приходило разлучать их с женами.
Петр, изрядно отставший от братьев в чинах, но зато самый среди них богатый, был женат на дочери сенатора — Варваре, урожденной Стритцеской. Они занимали в «Золотом олене» самый роскошный номер. В то утро, с которого продолжается наш рассказ об Исаковичах, они проснулись первыми.
Варвара накануне узнала у Энгельсгофена, что Павла утром повезут из Темишвара по дороге в Градишку.
Варвара была очаровательная и веселая женщина двадцати двух лет от роду. У нее были золотисто-рыжие волосы и глаза, казавшиеся то голубыми, то светло-зелеными. Девушкой она околдовывала офицеров петроварадинского гарнизона, а теперь на глазах у красавца мужа и посторонних людей выказывала какую-то необъяснимую симпатию к Павлу, не видя в том ничего предосудительного. То была какая-то странная жалость, некая сердечная склонность.
В семействе Исаковичей все об этом знали и посмеивались. А муж Варвары время от времени шутливо заявлял, что прогонит ее к отцу, сенатору, в Нови-Сад. Но на самом деле Петр Исакович никогда не сомневался в своей жене.
И вот теперь она узнала, что Павла повезут в Осек на суд, узнала даже, через какие ворота и в котором часу. Петр тотчас же изъявил желание встретить брата у первого форпоста. Охотно согласились поехать с ними и Юрат со своей женой Анной. Только Трифун, которого во время сумятицы на плацу сильно ударили по голове, отказался проводить Павла. В сущности, на этом настояла его жена, натерпевшаяся страха, когда Трифуна привезли с окровавленной головой: ведь у них было шестеро детей, и младшего она еще не отняла от груди.
Варвара проснулась в то утро первой и стала будить мужа. Петр лежал на спине, с закрытыми глазами, сплетя пальцы над дугообразными бровями; он был красив и свеж, как греческий эфеб, и, чуть выпятив губы, дышал тихо и ровно.
Варвара зажгла свечи в большом, стоявшем рядом с кроватью канделябре, потом, сидя на постели в длинной шелковой рубашке, долго смотрела на мужа. Пора было его будить.
Однако свет, бивший в глаза, разбудил Петра и без ее помощи, он зашевелился. А услышав свое имя, вздрогнул, перевернулся на живот и уже готов был опять заснуть. Но когда жена окликнула его, он открыл глаза, тут же закрыл их и наконец, щурясь, сердито спросил:
— Что тебе?
Жена сидела, обхватив руками колени, опустив на них голову, и, улыбаясь, смотрела на него из-под длинных темных ресниц: сейчас ее большие глаза были зеленые, ясные и живые. И ему показалось, что лицо Варвары напоминает лицо улыбающейся во сне статуи.
— Петр! Ну же! Пора! Надо вставать. Ты ведь знаешь, скоро повезут Павла! — проговорила она голосом капризного ребенка.
А муж между тем все щурился и зевал. И тогда Варвара принялась стаскивать с него рубаху.
Она встала первой — высокая, стройная, с длинными красивыми ногами и тонкой талией. Вытащив из-под кровати большой медный таз, она сняла рубашку и начала мыться. Увидя, что муж снова засыпает, она хохоча стала колотить его подушкой. Груди ее при этом покачивались.
Петр окончательно проснулся, встал, босиком в длинной рубахе подошел к окну и отворил его. Под окном щебетали ласточки, щебетали они и над окном, где свили себе гнездо.
— Ласточки! — воскликнул молодой офицер. — Так вот откуда у меня это пятно на треуголке!
У него была привычка для проветривания вывешивать на ночь за окно мундир, штаны и треуголку.
Тем временем жена его помылась, и у таза присел сам Петр, чтобы вымыть ноги.
Комната, где жили Варвара и лейтенант первого класса Петр Исакович, была увешана гобеленами, изображавшими нагих ангелов и различные сцены охоты. И если бы его жена, еще не успевшая одеться, подошла бы и стала рядом с этими ангелами, то она вполне могла бы соперничать с ними красотой своего обнаженного тела.
На другой половине трактира номера уже не отличались роскошью, но все же были просторны и удобны. Правда, свет проникал в них только сквозь стеклянные двери. В одной из таких комнат жил Юрат. Хотя он был на год моложе Петра, но сильно опередил его по службе. Во время войны Юрат несколько раз брал в плен видных неприятельских офицеров, и потому чины сыпались на него, как груши. Юрата Исаковича знали даже в Вене, и Энгельсгофен не раз посылал его на придворные балы. Женился Юрат пять лет тому назад на Анне, дочери Якова Богдановича, который так же, как отец жены Петра, был сенатором из Нови-Сада.
Майор Юрат летом и зимой спал голый, и после пяти лет брачной жизни он все еще спал с майоршей, вернее сказать, на майорше. Он привык так засыпать, и Анне приходилось сталкивать с себя толстяка мужа, словно тяжелый камень.
Анна недавно родила второго ребенка и теперь боялась, как бы муж его не прислал. А потому гнала Юрата с кровати, и тогда он, бедняга, сворачивался калачиком у ее ног. А по ночам вставал укачивать малыша.
Просыпался он всегда как по заказу.
Скажет: «Завтра проснусь с петухами».
И проснется.
Скажет: «Встану, когда монастырские часы пробьют четыре».
И встанет ровно в четыре.
Так и в то утро он разбудил жену, потом, поглядывая, как она умывается, убаюкал ребят. Анна, проснувшись, испуганно вскрикнула, увидев, что под боком у нее нет младенца. Юрат взял его на руки. А носил он детей точно медвежат. Дочь поднимал и держал, как ягненка, вниз головой. В их комнате не было ни гобеленов, ни ангелов в стиле рококо. На стене висела одна-единственная икона: дева Мария на глобусе, придавившая ногой змею.
Когда брат и католичка-невестка приходили к ним в гости, Юрат обычно говорил жене:
— Сними-ка со стены эту шокицу, чтобы не смотрела она, что делает твой муж по ночам!
Разумеется, всякий раз это вызывало визг и крики сконфуженных женщин, краснел и его брат, Петр.
А Юрат только трясся от хохота, глядя на смущенного брата.
Жена Юрата, Анна Богданович, составляла полную противоположность своей невестке — и фигурой и лицом. Она была ниже и полнее Варвары, и тело у нее было гибкое, как у тигрицы. Анна, как и Варвара, вышла замуж семнадцати лет и хотя уже пятый год жила с мужем, все еще любила его до безумия. Ее черные косы спускались ниже колен. Пышные волосы издавали аромат. У нее были сильные, красивые ноги. Она славилась среди офицеров как плясунья и великолепная наездница. Анна могла на всем скаку поднять с земли плетку или саблю; зажав между ногами свою черную широкую юбку, она вскакивала на лошадь, смеясь хваталась за гриву и мчалась, обгоняя всех, словно привязанная к шее коня.
Ее отец, сенатор Яков Богданович, обычно говорил:
— Вот уж наградил меня господь бог татаркой.
Черноглазая, остроносая, со сросшимися на переносице бровями, с пухлыми пунцовыми губами, она была очень хороша собой, хотя подружки и уверяли, будто в ней есть что-то птичье.
В какой-то степени они были правы — эта молодая пылкая женщина напоминала только что вылетевшую из леса птицу. Когда Анна зимою танцевала на балах в комендатуре, Энгельсгофен говорил, что в своем черном платье с кринолином она похожа на черного лебедя, а когда сердится — то на орлицу. Юрат, изрядный забияка, застывал на месте, когда Анна вдруг, сверкнув своими черными глазами и нахмурив сросшиеся брови, кричала ему: «Джюрдже!»
Но зато на вечеринках за стаканом вина эта женщина становилась нежной, ласковой и бархатистым голосом пела под арфу.
— Сам царь Давид был у меня сватом, — говорил Юрат, наслаждаясь пением жены: он все еще как бы переживал свой медовый месяц, хотя минуло уже пять лет с тех пор, как они поженились.