Павел, казалось, вовсе позабыл о жене и вдруг теперь, в каземате, начал вспоминать ее с какой-то теплотой. Ему стало жаль, что он потерял ее и первенца-сына, а потом он подумал, что это к лучшему. Жена не видит его в кандалах и не висит у него на шее сейчас, когда он задумал переселяться. И все-таки она стояла у него перед глазами такой, какой увидел он ее в первый раз.
Ее затмевала богатая родственница, красавица Варвара, по офицеры все же ухаживали и за хорошенькой Катинкой. Однако, узнавая от мамаш-сенаторш, которые, имея на шее собственных дочерей-невест, при первом же удобном случае шепотом давали понять, что она глуха, а к тому же — бесприданница, офицеры шли на попятный. Поэтому, когда другие танцевали, Катинка обычно сидела. Павел Исакович подвернулся как нельзя более кстати.
После того как Стритцеский дал согласие на брак, сваты устроили Павлу первую встречу с невестой в Петроварадине у старушки, родственницы сенатора — в доме, из окон которого был виден Дунай и подножье Фрушка-Горы.
Катинка Петричевич родилась в 1723 году, таким образом, ей уже было под тридцать. В ту пору это считали зазорным и говорили, что перестарка — не невеста. Павла предупредили, что она глуховата и бесприданница, потому он решил задавать ей как можно меньше вопросов, чтобы не ставить ее в неловкое положение. «Боялся, чтобы не получилось, — говорил он потом Юрату: — Али ты глуха? — Купила петуха!»
Однако девушка в отсутствие Варвары казалась весьма привлекательной; у нее были плавные движения и необычайно красивые, словно подернутые дымкой черные глаза. Павел из жалости старался как можно меньше с нею говорить, но она, к его удивлению, все отлично понимала и отвечала вполне толково и рассудительно.
Варвара в тот день нарядила ее в голубой шелковый кринолин с передничком тоже голубого цвета, только чуть посветлее, затянула в корсетку с розовыми бархатными петлями, сунула в руку черный веер и втолкнула в комнату, как вталкивают в ворота теленка, впопыхах позабыв затворить за ней дверь. Вот такую — в мягком свете ранней осени, освещенную со спины закатным солнцем, покрасневшую от смущения, — и увидел ее Павел. Как большинство сирот и бедных родственников, выросших в богатом доме, Катинка была неловкая, запуганная и очень послушная. Выходила она замуж по воле сенатора и даже не решалась спросить, кто из офицеров ее суженый. Она только немного удивилась, что Павел Исакович — схизматик и что он всего на восемь или девять лет старше ее. Мужчины такого возраста казались ей слишком молодыми. Увидев стройного, высокого, расшаркивающегося перед ней офицера, затянутого в голубой доломан славонских гусар, она испуганно опустила голову.
Павел тотчас обратил внимание на ее красивое, овальное, бледное лицо, высокий лоб, чуть курносый, как у девочки нос, тяжелые пышные косы и большие, глубокие черные глаза. Лицо ее на первый взгляд казалось строгим и даже печальным. Красиво очерченные губы в начале их разговора едва заметно дрожали. Она споткнулась, это рассмешило Павла, и он, улыбнувшись, галантно подвел ее к стулу.
Сваты — старый майор и его жена — напыщенно, этакими павлинами прохаживались взад и вперед по комнате и болтали как сороки. Майор несколько раз будто ненароком ронял на пол то перчатку, то носовой платок, невеста быстро вскакивала и молча поднимала их с пола. Согласно церемониалу смотрин, следовало показать жениху, что невеста не горбатая, что одна нога у нее не короче другой и поясница хорошо гнется. Павел видел, как легко она поднимается с места и без труда нагибается. По наказу сватов невеста, садясь, должна была приподнимать юбку, открывая ноги почти до колен, грудь у нее была едва прикрыта кружевами.
Таким образом Павел мог лицезреть ее красивые, прямые голени и даже на мгновение — круглое колено, заметил он, что грудь у нее красивая и крепкая. Его благородие капитан Исакович смущенно улыбался.
Когда невесту наконец снова усадили, чтобы она могла участвовать в разговоре, старый майор спросил Павла, нет ли у него неоплаченных долгов. Пока тот отвечал, Катинка смотрела на него не мигая, но видно было, что она не слушает, что мысли ее далеко. Девушка не сводила глаз с человека, который через несколько дней должен был стать ее мужем. Ее бледное от волнения лицо, обрамленное темными волосами, казалось еще бледнее, чем обычно. Время от времени — этого Павел не заметил — она закрывала глаза, и на ее красиво очерченных губах появлялась счастливая улыбка, словно она ела черешни. Капитан понравился ей с первого взгляда. Когда Исакович стал прощаться, сват уже понял, что дело слажено, и велел невесте проводить жениха вниз и пройтись с ним по саду, один конец которого упирался в стену каземата, а другой — уходил куда-то за дом. У садовой калитки Павел сказал, что завтра снова придет и будет просить у сенатора ее руки. Катинка стояла у тына, вдоль которого росли большие подсолнухи, и молча смотрела на жениха темными широко раскрытыми глазами. И он почувствовал, как дрожат в его ладонях ее руки.
Забытое лицо покойной жены появилось в прозрачном голубовато-синем мраке каземата, и Павлу показалось, что она стоит перед ним у стены. Видение было столь отчетливым, что ему захотелось подойти ближе, он даже поднялся и ощутил боль в затекших ногах, стянутых узкими сапогами. Но едва он сделал два-три шага, и видение исчезло сначала из глаз, потом из памяти. И вот он снова в темнице, наедине с самим собою… Павел с трудом добрел до табурета, на котором просидел всю ночь, не смыкая глаз и прислушиваясь к тишине, которую нарушали прыжки крыс да писк мышей. В камере никого не было, совсем никого, если не считать его собственной тени.
Умершая от родов Катинка месяцами не возникала в его памяти и, казалось, не занимала никакого места в его жизни. Так неужели для того, чтобы он вспомнил о ее существовании, о том, что она была его женою, что она — не тень, не плод воображения, надо было появиться этому уроду Гарсули? Павел вдруг вспомнил, что он был с нею холоден, что зачала она в первую же неделю после свадьбы. Он старался быть с женою ласковым, жалел ее как бедную родственницу, а эта невинная и весьма стыдливая старая дева вдруг превратилась в страстную женщину. Исаковичи обратили внимание на его холодность к жене и на то, что она встречает его с сияющими, широко раскрытыми глазами и целует при всяком удобном случае.
— Слушай, Павел, нивушка у тебя жаждет! — говорил ему бесстыжий Юрат.
Только однажды братья видели, как Павел взял жену на руки и понес вверх по лестнице: у нее начались родовые схватки, и прислуга побежала за повитухой.
Когда Варвара получала из Вены шляпы, в сенаторский дом приглашали и его Катинку. Там ей преподносили одну из шляпок в виде подарка от богатой родственницы, поскольку Павел тратил все деньги на лошадей. Когда Исаковичи уезжали на охоту в Руму или Хртковицы, жена Павла оставалась дома и проводила время, любовно готовя детское приданое. Впрочем, она и раньше не любила ездить верхом.
До свадьбы капитан держал двух служанок-валашек, была у него также и любовница — маленькая актриса из Вены. С ней он прожил года два или три и содержал не только ее, но даже ее родителей. Павел не был волокитой, он мало обращал внимания на женщин. Когда среди гусар заходила о них речь и Юрат, посмеиваясь, спрашивал у Павла, что ему нашептывают по ночам его валашки, оказывалось, что тот даже не понимает их непристойных турецких словечек. Близость с женой ничего нового не принесла Павлу, он только старался быть с нею повежливее.
Но сейчас, к великому своему удивлению, Павел вспоминал свою молодую жену, и ему было жаль, что он не может взять ее за руки, как тогда, в саду, возле крепостных стен Петроварадина. Он весь ушел в воспоминания: слышал ее шепот, чувствовал, как она гладит его рукою по волосам.
Огромное заходящее солнце еще рдело где-то над горой и над Дунаем, а Катинка все стояла перед ним с черным веером в руке, в своем голубом кринолине.
Братья предполагали, что, разговаривая, она, как все глухие, будет кричать и ставить их в неловкое положение, а потому всячески подготавливали Павла и уговаривали его быть снисходительным. На деле же оказалось, что голос у Катинки мелодичный, приятный и совсем не такой уж громкий. Говорила она чуть монотонно, словно ворковала и прислушивалась к собственной речи. С мужем она вообще разговаривала мало и больше смотрела на него.
И вот надо было появиться этому уроду Гарсули, чтобы он, Павел, вспомнил о жене, которая сейчас представлялась ему такой красивой и доброй. Вспомнил он и как смотрела она на него, умирая, молча, полными слез глазами.
Уткнувшись лицом в скованные руки, Павел так углубился в свои мысли, что даже не услышал, как снаружи в лабиринте коридоров отпирают двери и раздается топот тяжелых сапог. И только когда с железной двери его камеры стали снимать висячие замки, он вздрогнул и услыхал, как кто-то метлой разгоняет мышей и как скрипят засовы.
Вслед за тем блеснули фонари профоса, кузнеца и двух гусар. Павлу пришлось встать; сначала с него сняли ручные кандалы, потом кузнец подошел сзади и сбил оковы с ног. Затем начался церемониал вывода арестанта: Павлу приказали встать в затылок профосу между двумя гусарами, обнажившими сабли, и по команде «шагом марш» все двинулись по коридору, хотя заключенный спотыкался и покачивался из стороны в сторону.
Наверху, в теплой и светлой канцелярии профоса, их поджидал караульный офицер кирасирского полка графа Сербеллони. Стоя среди комнаты у стола, скрестив ноги, покуривая трубку и насмешливо поглядывая на Павла, он сказал, что должен доставить его, живым или мертвым, в крепость Осек, к графу Гайсруку, а что будет дальше, ему не известно. Капитан может пока лечь поспать и получить ужин с вином. И, если хочет, написать письма. Ему вернут мундир, но саблю он не получит. Потом его поведут в наручниках на Бегу, а на барке освободят от оков. Напоследок офицер посоветовал Павлу вести себя с достоинством, спокойно, чтобы не стать посмешищем гусар. И предупредил, что при первой же попытке к бегству в него будут стрелять.