А он, Трандафил, себе на здоровье, останется тут.
Исакович по вечерам засиживался с Георгием допоздна и все что-то ему озабоченно шептал.
А когда Трандафила не было дома, vis-à-vis[27] усаживалась Фемка и заводила с Павлом веселый разговор.
Жена Георгия Трандафила с удивлением наблюдала, как этот поселившийся в ее доме больной, оборванный и грязный босяк постепенно превращается в красивого голубоглазого офицера, с золотистыми усами, шелковистой шевелюрой и ласковой улыбкой. По утрам полуодетая Фемка проходила через комнату — мол, надо поглядеть, как испекся хлеб. И спрашивала: «Красивы ли в Темишваре дамы?» Или: «Вы, верно, пользуетесь бешеным успехом у женщин?»
Но Павел не обращал на нее никакого внимания.
Досточтимый Павел Исакович не раз говорил Фемке, что у нее прекрасный муж, чудесные дети и богатый дом. Что же касается его, то сам он очень несчастен: год тому назад овдовел, потерял хорошую, красивую молодую жену. Умерла при родах.
Жизнь ему опостылела.
Потом, ретируясь, он рассыпался перед Фемкой в комплиментах: говорил, как она, мол, хорошо выглядит, как ей идут только что купленные Трандафилом дорогие серьги, до чего славные у нее дети. А однажды утром он сказал, что смотрит на нее, как на родную сестру, что иначе и быть не может, поскольку в своей соотечественнице он не может видеть женщину или возлюбленную, а только лишь сестру. Он вдовец и не собирается больше жениться. Женщина ему не нужна. Ну, конечно, когда приходится отдавать дань природе, он заводит мимолетную интрижку — ancillaire[28]. Увидев, что Фемка не понимает его, он объяснил ей это слово так, как учил его Юрат. Услыхав такое объяснение, Фемка только воскликнула:
— Фу!
И все-таки перед самым отъездом Павла из Буды она прошла рано утром через его комнату в одной рубашке, но он сделал вид, будто ничего не понял. Фемка смотрела на этого статного, высокого офицера с надушенными усами, такого широкого в плечах и узкого в талии, и на губах ее играла странная улыбка. А он прошел мимо нее, как мимо могилы на турецком кладбище. На прощание Павел поцеловал ее, но поцеловал как сестру.
Исакович намеревался ехать из Буды в Вену верхом, ехать украдкой, окольными путями, с пистолетами за поясом. Он хвастался перед Трандафилом, что доберется до Бестужева, как уже добрался сюда, в Буду. Что семь лет назад он уже ездил по этим дорогам во время войны, когда французские гусары доходили до Праги. Знает там каждый ориентир на горизонте, каждую горку, каждый брод. И ему будет легко. Павел не смел признаться даже самому себе, что ему будет трудно.
Разве можно запомнить страну, через которую ты проскакал во весь дух, по снегу?
Трандафил только посмеивался и замечал, что Павел-де вечно уносится в облака.
— Разве вы не замечаете, как прекрасна весна, — говорил он, — как хорош день? Не видите, какие есть на свете красавицы? Почему бы вам не жениться, не поселиться в Буде, войти в общество? Мы могли бы вместе торговать. Быстро бы разбогатели. Зачем эти вечные разговоры о Косове? Для чего вспоминать царя Лазара? К чему эти сетования о давно минувших временах? Вы и сами не понимаете, что превратились в какого-то чудаковатого святого схимника! Вообразили, будто на вас зиждется царство. Помню, как в детстве отец пичкал меня баснями об Ахилле и греческих богах, но все это давно забыто. Стало смешным. Надо было жить. Обзаводиться детьми. И жить весело.
— Я родился на земле Бакичей, — угрюмо возражал Павел, — мать дала имя Павла Бакича, Paulusa Bachitiusa, как говорит Юрат, и я не намерен позорить это имя или забыть о том, что всосал с молоком матери. Да, я вообразил, что во мне живет дух Бакича, и этот дух я увезу с собой в Россию. А народ в Нижнем Среме и Славонии вспоминает царя Лазара. Там не умеют торговать, но зато умеют умирать. Все мы мученики, но быть купцами в Буде не желаем. Мы хотим отстоять свои права и получить землю, завоеванную мечом. Добытую «mit dem Säbel».
Трандафил смеялся и над этими речами.
Исакович утверждал, что Бестужев снабдил паспортами уже многих сербских офицеров{35} с тем, чтобы они переселились в Россию. Снабдит и его. А едет он в Вену, чтобы жаловаться на Гарсули. Пойдет и в Хофдепутацию{36}. И к придворному советнику Малеру, который для сербов что отец родной. А если потребуется, то будет жаловаться на допущенную к сербам несправедливость его величеству Францу I, императору римско-германскому, и ее цесарско-королевскому величеству Марии Терезии, императрице римско-германской и королеве венгерской! Он ведь бывший ее офицер, получивший отпускную из армии!
Трандафил удивленно и даже с сожалением поглядывал на Исаковича.
Этот высокий, статный и красивый офицер казался ему смешным и странным, совсем как те чудны́е монахи, частенько являвшиеся к нему в дом из далеких балканских земель. Вместо того, чтобы жить в свое удовольствие, подобно другим офицерам, — а он мог бы жить, как они, как все состоятельные люди, — этот Исакович мечется, точно он не в своем уме, точно он белены объелся. Он смел и силен, а ходит боязливо, будто тень крадется. Когда хочет, говорит красно и толково, а то вдруг молчит как пень или ляпнет что-нибудь совсем глупое и непонятное. Все о каких-то мучениках да о царе Лазаре толкует. Видно, помутился у него разум.
Не соглашался Трандафил и с намерением Павла ехать в Вену верхом.
— Все, о чем вы твердите, — говорил он, — скажу вам, как своему брату сербу, блажь и фантазия. Вам надобно ехать в Вену, как другие едут, как офицеру, который согласно предписанию направляется в столицу по чрезвычайно важному делу, а не верхом на лошади и с пистолетом за поясом. Военные посты на дорогах в столицу уже получили, возможно, сообщение из Темишвара о вашем бегстве из-под стражи. У вас есть отпускная, подписанная Энгельсгофеном, с печатями Верховного штаба Осека, и никто в ней не усомнится. Да я еще достану вам документы из полиции, с печатями, какие только захотите, сколько угодно. Разумеется, это стоит денег. А в Вене кир Деметриос Копша и кир Анастас Агагияниян сделают все, что понадобится. И до Бестужева вы без труда доберетесь. Все можно, надо только захотеть. Вот на днях в Вену отправляется семья майора Иоанна Божича, и полагаю, что вы могли бы уехать с ним. Здесь в Буде живет его тесть, и майор часто сюда наезжает. На всех постах по дороге до самой Вены у него хорошие знакомые. Он — личность известная. Знают его и во всех трактирах и карантинах. Майор играет в фараон по большой и пить горазд. Божича всюду любят. Я уже говорил о вас. Предложил заплатить ему половину стоимости проезда в Вену.
Исакович пришел в ужас. Одна лишь мысль отправиться в путь открыто, вместе с другими, казалась ему безумной. А тем более — путешествовать с человеком, которого он в глаза не видел.
Трандафил, все так же посмеиваясь, прибавил:
— Да я, кстати, уже и задаток внес!
Исакович охал и ахал, выражал опасение, что Божич невольно выдаст его при первой же проверке документов, в первом же карантине, когда майора спросят, кто с ним едет, откуда, куда и зачем. А потом будет только равнодушно наблюдать, как его, Павла, схватят и расстреляют.
Убьют его с позором на дороге!
А уж если такова его судьба, то он хочет умереть с честью, на коне, отбиваясь от погони, с пистолетом в руках, умереть за Россию.
Как подобает офицеру, сирмийскому гусару, он предпочитает упасть мертвым на траву, но не позволит схватить себя в экипаже, словно штафирку какого-нибудь. До Бестужева он доберется наверняка, но доберется один, тайком, как тень. А коли погибнет в пути, никто не посмеет упрекнуть его в том, что он не шел до конца, пока видел впереди свою путеводную звезду — Россию.
И если надо умереть на пути к России, то лучше умереть одному.
Чтобы конь сбросил его с седла уже мертвым. Сбросил в реку, а вода утащит его в омут.
Взять его живым теперь, когда у него на боку пистолеты, не удастся.
Трандафил смеялся.
— Если вы поедете с Божичем, — сказал он, — то не может быть и речи о какой-нибудь опасности. С ним, кстати, едут жена и дочь, обе красавицы, прямо розы, их знают во всех городах до самой Вены. И недотрогами их не назовешь. Они, знаете, не прочь… прошу покорно.
Вот и получилось, что Исакович поехал в Вену к Бестужеву так, как ему не снилось.
Узнав, что с Божичем едут жена и дочь и что в экипаже будут сидеть женщины, Павел вышел из себя и до самого отъезда бранился и жаловался, но это ничуть ему не помогло. Трандафил заявил Исаковичу, что долго прятать сербского офицера в своем доме он не может, что соседи и так уже спрашивают, что у него за гость, и он каждый день опасается, как бы в дом не нагрянули шпики.
А такой удобный случай, как путешествие с Божичем и его семьей, представляется редко.
— Поедете, как митрополит в митре!
Тщетно Исакович уже накануне самого отъезда кричал, что отказывается от путешествия, что не желает иметь спутниками женщин, что ночью ускачет на лошади один. Трандафил в ответ спокойно сказал, что все готово к отъезду.
В день Виссариона-чудотворца — все в том же 1752 году — Исакович наконец уехал.
По словам Трандафила, Божич был почтенный юнак, но вместе с тем пьяница и отчаянный дуэлянт. Он, мол, часто приезжает с женою в Буду к своему тестю, некоему Деспотовичу, богатому торговцу-воскобою, приезжает потому, что, играя в фараон, вечно по горло в долгах. Он дерется, рассказывал Трандафил, где и с кем попало, и пренебрегает красавицей женой. Сейчас у Божича одна забота — выдать замуж свою дочь.
После прошлогодних маневров, когда в Буде встречали императорскую чету, Божич, напившись, болтал, что его давно произвели бы в полковники, если бы ему довелось хоть разок пощупать у царицы задницу. Следствие затянулось, поскольку не было установлено, действительно ли он это говорил или нет. Хотя донесли на Божича его же земляки.