)
Чтобы понять немецкий язык капитана Исаковича, Волкову каждый раз требовалось какое-то время. Уловив смысл его слов, он подумал: «Этот сербский офицер сильно переменился».
Они просидели в приемной около часа, пока наконец лакей не провел их к послу.
У Исаковича не осталось и следа от прежнего восторга и почтения к Волкову. И тот удивленно на него поглядывал.
Кейзерлинг, как и в прошлый раз, стоял прислонившись к мраморному камину, в котором лежало несколько приготовленных для растопки поленьев. На его груди красовалось еще больше орденов, а через плечо свисала только что полученная от Марии Терезии лента. Накануне он был на аудиенции у императрицы.
Он надел новый, только что напудренный парик, новый версальский, бархатный, цвета красного вина, фрак и черные шелковые штаны, скрадывавшие непомерную толщину его ног. Одну руку он по привычке сунул за белый шелковый жилет, а другой, казалось, что-то искал в своем огромном, полу засученном рукаве. Он был в хорошем настроении и улыбался Исаковичу, пока тот почтительно ему кланялся.
Волков остановился в двух шагах позади Павла. С припухшим от жары лицом граф задумчиво минуты две или три смотрел на Исаковича глазами цвета морского песка.
Потом сказал, что прочел его доклад о состоянии лазарета. И с этим покончено. Может быть, только придется ему еще съездить в Черногорию. Судя по докладу, переданному ему бароном Ашем, прибавил посол, можно заключить, что капитан пишет, вернее говорит о владыке Василии слишком мягко (граф сказал: «Bischof Bazilio»). Всю историю с переселением черногорцев (граф сказал: «Exodus»[70]) этот чертов владыка придумал только для того, чтобы выманить в Санкт-Петербурге побольше денег. От русских офицеров получены сведения о том, что Черногория — бедная страна, что там — одни лишь голые скалы, а владыка разглагольствует о каких-то безбрежных и тучных нивах. Мало того, перед отъездом в Россию владыка Василий собрал черногорских сердаров (граф сказал: «Sirdaren»), наградил офицерскими чинами своих родичей и пообещал узаконить это в Москве, в то время как это — прерогатива русского посла в Вене. И наконец, капитан ничего не сообщил о том, что владыка придумал себе новый сан: «Смиренный пастырь славяносербского и черногорского народов» (Кейзерлинг прочел это на русском языке с трудом, по бумаге, которую вытащил из рукава). Потом посол сердито добавил, что владыка пообещал одному своему родичу звание губернатора, какового в Черногории никогда не существовало.
Умолкнув, Кейзерлинг обошел свой стол, уселся в кресло и принялся рыться в лежащих на столе бумагах. Исакович молчал.
Наконец граф поднял голову и ядовито спросил:
— Считаете ли вы нужным, капитан, добавить еще что-нибудь к своему донесению?
Тогда Исакович, заикаясь, попросил разрешения доложить в устной форме обо всем, что он слышал в лазарете, но толком, видимо, не сумел изложить.
Кейзерлинг заметил, что именно для этого он и пригласил капитана. Пусть расскажет все прямо, без обиняков: почему число едущих в Россию черногорцев так ничтожно, в то время как владыка уверяет, будто поднял всю Черногорию? Все ее население.
Говорят, будто это лишь первая партия, ответил Павел. По дороге ее остановили, и все застопорилось. Он, Исакович, полагает, что, если бы транспорт не задержали и черногорцы узнали бы, что Россия их принимает, весь народ повалил бы туда с радостью.
Кейзерлинг, обращаясь к Волкову, заметил, что немецкий язык капитана Исаковича ему не совсем понятен. Он, Кейзерлинг, хотел бы знать, откуда возник у владыки Василия план переселения в Россию? Ведь это фантасмагория, мистика! (Кейзерлинг сначала сказал: «Mystikers», а потом добавил: «mystificateur»[71].)
Павел не понял ни того, ни другого слова.
Затем, обращаясь главным образом к Волкову, Кейзерлинг сказал, что все это пахнет либо серьезной бедой, либо надувательством. После чего он спросил Павла, можно ли, в конце концов, верить, что владыка действительно хочет переселить в Россию весь черногорский народ? Почему капитан не отметил этого в своем докладе? На это Василия никто не уполномочивал.
Исакович сказал, что находящиеся в лазарете черногорцы поднялись с насиженных мест, отвечая на призыв, посланный им сорок лет тому назад русским царем. Когда надо было воевать с турками. Потому народ и верит Василию!
Кейзерлинг сердито зарычал и крикнул, что, мол, этому негодяю мало того, что он именовал себя митрополитом Черногорским, Скутарским и Приморским, теперь он именует себя и наместником сербского престола. Василий ко всему еще и poltron[72].
Исакович не понял последнего слова.
Однако, видя, что граф вне себя от бешенства, он виновато замолчал. Но когда Кейзерлинг надменно смерил его взглядом. Павел дерзко усмехнулся и пробормотал, словно в извинение, что он в духовных санах не разбирается, его дело — лошади да пистолеты, но поскольку и он и черногорцы выходцы из одного края, то ему, по крайней мере, известно, что владыка Черногории может считать себя и экзархом сербских королей и царей. Это точно. Более или менее точно. Впрочем, все это не так уж важно. Черногорцы надеются на владыку Василия. (Исакович сказал: «Hoffnung haben Ihro Gnaden!»)
Не успел он это проговорить, как граф Кейзерлинг оттолкнул бумаги, отшвырнул гусиное перо и снова заорал, что Василий — бездельник (граф сказал: «ein alberner Mönch»). Авантюрист! Василий мутит черногорцев на территории Венеции, и это встревожило венецианского посла в Вене. Потом, обратившись к Волкову, он спросил:
— Вам ведь тоже в докладе барона Аша все это показалось не столь нелепым, как сейчас? Дело обстоит хуже, чем я предполагал.
Волков почтительно заметил, что помощник первого секретаря, вероятно, не хотел тревожить посла. А может быть, все то, что говорил капитан о лазарете, и преувеличено?
Тогда Кейзерлинг поднялся, подошел к Павлу и уставился на него своими холодными глазами цвета песка.
— Не объясните ли вы нам, капитан, — спросил он, — почему так волнуется этот народ и какова истинная причина поездки Василия в Россию? Что говорят черногорцы? И что думают? Какова тут подоплека?
Исакович, переминаясь с ноги на ногу, ответил, что, по его мнению, черногорцев взволновали войны. Они воспевают русские победы. Считают, что Черногория и Россия — одно целое! Владыке Василию известно, что в Санкт-Петербурге стоит гусарский полк. И он хочет, чтобы в Черногории стоял такой же русский полк. Хочет получить деньги для Черногории. К Василию прислушаться следует. Он послужит на пользу высочайших интересов государства Российского. (Эту фразу Павел уже столько раз слыхал от Волкова, что теперь решил ею воспользоваться.) И с Василием вести переговоры необходимо.
Услыхав эти слова, Кейзерлинг совсем взбесился и заорал, что об этом он капитана не спрашивает.
Этот бездельник Василий (граф сказал: «Faulenzer»[73]), если ему не помешать и не задержать его в России, чего доброго провозгласит себя монархом. Переселяется он в Россию, чтобы жить там принцем.
Разве капитан ничего не слышал об этом в лазарете?
Тогда Исакович решил рубить правду-матку.
Он, мол, с Василием незнаком и даже в глаза его не видел. Не был он и в Черногории. Он старался лишь выполнить поручение графа. Но готов спорить, что владыка Василий не собирается переселять всю Черногорию и не намерен жить в России принцем, владыка Василий никогда об этом своим родичам даже и не заикался. И едет он в Санкт-Петербург не для того, чтобы переселить Черногорию в Россию, а напротив, чтобы привести русских и Россию в Черногорию. Владыка Савва ездил в Россию просить денег для церкви, Василий же старается поднять восстание на всей территории Турции.
Когда Павел вымолвил последнюю фразу, Кейзерлинг вздрогнул, словно его ошпарили.
Он крикнул Волкову, чтобы тот после прислал к нему первого секретаря Чернёва.
Потом вплотную подошел к Павлу и сказал:
— Капитан, вам придется какое-то время пожить в Вене, ибо позднее вам будет поручена новая миссия в южных пограничных территориях, откуда вы приехали. На турецкой границе. Согласно вновь поступившим сведениям, которые подтверждают имевшиеся еще у Бестужева данные, черногорцы переходят границу как раз в тех местах, у главного австрийского пропускного пункта — Митровицы. Это может встревожить Турцию, что в настоящее время нежелательно. Вы, капитан, отправитесь туда, осмотрите границу, познакомитесь с людьми, с переселенцами, с офицерами, которые готовятся ехать в Россию, и узнаете, сколько черногорцев уже перешло турецкую границу. Волков растолкует вам все остальное. Понятно?
Исакович стоял точно окаменев.
Хотя учился он мало и только по букварям, а книги читал лишь по слогам, но географию знал хорошо. И карту, будучи сирмийским гусаром, выучил назубок. И вот теперь в полном недоумении спрашивал себя: как попали в Митровицу черногорцы?
Неужто предстоит ему вернуться туда, откуда он приехал?
Неужто он опять будет стоять на могиле жены?
Неужто вновь появится в манеже в Темишваре, вместо того чтобы ехать в Россию?
И он стоял точно в тяжком сне.
Потом, спохватившись, нагнулся, чтобы взять свою треуголку. Посмотрел в глаза Кейзерлингу и громко крикнул:
— Слушаюсь!
Граф милостиво улыбнулся.
— Сейчас понятно, почему мой коллега, венецианский посол, не спит спокойно, — сказал он. И отпустил капитана.
Даже когда Исакович и Волков уже подходили, кланяясь, к порогу, граф все еще милостиво помахивал им рукой.
XIНет той женщины с зелеными глазами
Конференц-секретарь русского посольства в Вене, Алексей Степанович Волков, назначил отъезд Исаковича на 11 августа по венскому календарю. Павлу предстояла новая миссия в Среме. В Sanct Demeter, или так называемой Mitrowitz.