Шлоссер развернул бумагу. В тексте говорилось следующее:
«Мы, члены миссии наблюдателей второго тура выборов президента Украины от ПАСЕ и ОБСЕ, ошеломлены тем, как описывается ситуация в выше указанной восточной стране конкретными западными политическими деятелями, и средствами массовой информации. Президентские выборы, впрочем, как и любые выборы на постсоветском пространстве, будучи несовершенными, тем не менее, были свободными и законными, и должны быть признаны таковыми. Мы уверены в нашем утверждении, потому, как принимали непосредственное участие в выборах в качестве наблюдателей (четверо из пяти в обоих турах, и один во втором).
Мы, лично, посетили и осмотрели несколько городских и сельских избирательных участков в Киевской области. А потому, можем засвидетельствовать следующее: официальные лица, участники избирательной компании, приложили все усилия, чтобы выборы прошли справедливо и легитимно. Нами не были отмечены какие-либо нарушения избирательного законодательства и инструкции Центральной избирательной комиссии. Мы, на проверяемых участках, не заметили ни одного факта вмешательства властей в избирательный процесс, и давления на свободное волеизъявление населения.
С другой стороны, нами отмечен факт, когда наблюдатели от оппозиции на некоторых избирательных участках специально одевались в форму с символикой своего движения, вмешивались в организацию проведения голосования. Кроме того, нами были проверены более пятидесяти избирательных участков в столице и области. Нас удивило то, что ни на одном избирательном участке не наблюдалось никакого независимого экзит-пола…»
Шлоссер встряхнул статьёй:
— Что это?
— Читайте дальше, Гюнтер. Там есть не только об Украине.
«… Мы были удивлены и первоначальными протестами, которые увидели в Киеве утром следующего дня, после выборов. На центральной столичной площади была сооружена большая сцена с огромными телевизионными экранами по обеим сторонам от сцены. Повсюду развешаны флаги жёлтого цвета с символикой оппозиции. Плакаты по стенам близстоящих домов, бигборды, с фотографией кандидата от оппозиции, во весь рост — всё свидетельствовало в пользу хорошо финансируемой предварительной подготовки к «неожиданному и спонтанному» проявлению негодования лидерами оппозиции и их сторонниками. Действия, которые мы наблюдали на площади, по законодательству любой демократической страны, можно было квалифицировать, как запланированное стремление к захвату власти. Наличие же представительств самых крупных телеканалов Европы и США на Майдане, уже говорило само за себя о том, что данная манифестация являлась не реакцией народного гнева на действия властей, а тщательно подготовленной акцией.
Открытая же предвзятость правительств Запада и назначенных ими наблюдателей в делегации ПАСЕ и ОБСЕ не позволяет полагаться на правдивость их отчётов о выборах. Иностранцы не должны поощрять гражданский конфликт из-за проигрыша кандидата, поддержка которого им обошлась так дорого!»
— Ого. — воскликнул Шлоссер. — Хлёстко. Особенно, последнее предложение. И куда наш доктор собирается это отправить?
— Сначала он думает опубликовать сей трактат в одном из Лондонских изданий. После, отправить письмо в Европарламент и Верховный Суд Украины.
«Предположим, последний потеряет данный документ. — смекнул Шлоссер. — А вот с первыми придётся попотеть».
— А кто те четверо, подписавших этот…
Шлоссер не смог найти подходящего слова для документа, который держал в руках.
— Один историк, второй из Палаты представителей конгресса США…
— Бодански? — тут же уточнил Шлоссер.
— Он самый.
«С ним мы пообщаемся». - тут же решил Шлоссер.
— Кто ещё?
— Два представителя от британской Хельсинской Группы по правам человека.
«Ну, этим то рот заткнуть проще простого». - еле сдержался от усмешки политик. — Это хорошо, что Хольм успел показать письмо до прилёта в Киев. Данный материал ни в коем случае не должен просочиться в ближайшие дни. Это бомба. Козырь, который может появиться в руках Яценко, если во время переговоров ему на стол положат газету с подобной статьёй».
— Данное письмо ещё не есть факт. — уверенно произнёс Шлоссер. — Всё, что здесь написано, следует проверить и перепроверить.
— Но, данный документ может повлиять на ход переговорного процесса.
— Я так не думаю.
Шлоссер откинулся на спинку кресла. Хольм последовал его примеру.
— Наша задача помочь обеим сторонам провести переговоры. В рамках закона и традиций европейской дипломатии. И, я вам признаюсь, господин Шлоссер, мне несколько непонятна позиция вашего комитета. Исходя из сути данного письма, в Украине ещё точно никем не определено: выборы прошли с нарушением закона со стороны премьера, или нет? И второй момент, который мне непонятен: к чему такая спешка? Почему, по инициативе вашего комитета, переговоры перенесены на более сжатое время?
Хольм взглянул за борт самолёта через толстое стекло иллюминатора. Чёрт бы побрал этого старика с его железной логикой.
— Дело в том, господин Хольм, — начал плести словесные кружева более молодой политик. — что в Украине намечается раскол страны на две составляющие. А этого допустить никак нельзя.
— От чего? — Хольм удивлённо посмотрел на собеседника. — Украина — демократическая страна. И имеет право на самоопределение. Как та же самая Чехословакия.
— Но Чехословакия, пусть и разделённая, полностью вошла в состав Евросоюза. — вынужден был отреагировать Шлоссер.
— Исходя из вашего ответа, Украина…
— Да. — жёстко отреагировал Шлоссер. — И даже не будет рассматриваться как кандидат. В свете последних закулисных решений. Просто вы не имели времени с ними ознакомиться.
«И я костьми лягу, — мысленно добавил политик, — чтобы она не вошла в состав Евросоюза ещё лет, эдак, с двадцать. Пока мы из неё не выкачаем всё, что нам нужно».
— Так что, сами понимаете: нестабильный сосед не нужен никому.
— Что ж, это многое меняет. Хотя, признаться, я бы, всё-таки, рассматривал Украину как будущего члена ЕС.
— Знаете, Хольм, — Шлоссер немного наклонился вперёд. — А я бы на вашем месте…
— Вы не на моём месте. — спокойно и уверенно перебил собеседника верховный комиссар Евросоюза. — И давайте кое-что уточним. Несмотря на то, что вы и я давно знакомы, мы с вами находимся в разных весовых категориях. И то, что я дал согласие оказывать посильную помощь в данном переговорном процессе, к которому, судя по всему, вы приложили свою руку, ещё не говорит о том, что я придерживаюсь ваших позиций. А потому, ни о каком панибратстве не может быть и речи. Как говорят русские: каждый сверчок знай свой шесток. А потому, господин Шлоссер, давайте каждый будет оставаться на своих местах. Я — вести переговоры. Вы — собирать информацию, своевременно её обрабатывать и создавать самые комфортабельные условия для ведения переговоров. Ведь так были распределены наши обязанности? Насколько я помню, именно так. И, при этом, заметьте, ответственность за их срыв будет лежать полностью на вас, как на организаторе данного мероприятия. И только на вас.
Синчук показал охране удостоверение, получил ключи от кабинета и хотел, было, подняться к себе, на второй этаж. Но передумал, и направился к Князеву. Мысль о том, что капитан «крот» никак не хотела покидать и без того переполненную информацией голову подполковника. Если бы сейчас кто-нибудь спросил Станислава Григорьевича, для чего он идёт на третий этаж, к капитану, то он бы не смог дать вразумительный ответ.
Станислав Григорьевич постучал в дверь, и, не дождавшись ответа, приоткрыл её:
— Можно?
Князев в кабинете находился не один. В небольшом помещении, общей сложностью шестнадцать квадратных метров, разместилось пять столов, за которыми сидело восемь человек. В комнате стояла удушающая жара. Подполковник поморщился:
— Как вы тут работаете?
— Привыкли. — отмахнулся капитан. — Пойдём, покурим.
В коридоре Князев сунул мятую купюру в кофейный автомат, и через минуту получил пластиковый стаканчик с горячим напитком.
— Представляешь, в день пью по десять чашек этой бурды.
— Много работы? — Синчук старался не смотреть на Князева. Двойственное чувство испытывал этим утром подполковник Синчук. С одной стороны, у него имелось веское доказательство измены капитана. С другой стороны, Станислав Григорьевич не верил, что тот смог стать «кротом». Вот не верил, и всё. Чтобы на подобное пойти, нужно иметь серьёзные основания. Ненависть, жадность, неудовлетворённость. Жажду славы, хоть такой, в конце концов. Но Князев ни единым данным качеством не обладал. Безумно любил жену и двух маленьких дочек. На низкую зарплату никогда не жаловался. Перед начальством не заискивал. А потому получил в управлении прозвище «вечный капитан». Синчук ещё раз внимательно посмотрел на товарища по работе. Нет, не может капитан быть «кротом», в который раз пришёл к мысли Синчук. Разве что, толстого, низкорослого Князева могли использовать «в тёмную». Тогда встаёт вопрос: кто? Ну, что, капитан, может ты мне дашь ответ? Подумал Синчук, а вслух произнёс. — Я смотрю, тебе штат увеличили.
— Да, какое там увеличили. Сам себе их перевёл. Час назад. У нас тут такой дурдом творится. Вчера, — Князев перешёл на шёпот. — Новокшёнов напился. Прямо здесь. У себя в кабинете.
— Ну и что?
— Ничего. — капитан пожал плечами, — Конечно, всякое бывает, но с ним такое впервые.
— Со всеми нами такое бывает впервые. Потом ничего, привыкаем. А этих то зачем к себе приволок? — Станислав Григорьевич кивнул на дверь.
— Да вот по той самой причине. У меня приказ: докладывать через каждый час обо всём, что наиболее интересно. Видео, аудио… А бегать по четырём этажам, чтобы всё свести в одну купу, сам понимаешь, возраст. Говорю ему, то есть Новокшёнову вчера, мол, дайте мне помощников. Он отвечает, завтра зайдёшь. Ну, зашёл я утром. А он наорал на меня. Говорит, мол, безмозглый идиот, раз не можешь сам такие вещи решать. Вот я и решил. Взял по одному человеку с каждого отдела. Теперь только координирую их работу.