— Вы здесь не причём. Идёмте.
Телеведущий вывел Михаила из своего кабинета, спустился вместе с ним на первый этаж, где располагалась монтажная комната.
— Проходите. Лиза, как у нас дела?
Женщина, сделала пометки в блокноте, и только после ответила на вопрос Молчуненко:
— Тебя интересует процесс? Или результат?
— И то, и другое, лапонька!
— Тогда, взгляни: такие кадры подойдут? Как по мне, слишком яркие. Хотя… Что-то в них есть.
— Может быть. — Молчуненко кивнул в сторону Самойлова. — Наш коллега из Москвы. — Геннадий Сергеевич уткнулся в монитор. — Лизка, ты умница. В них такой колорит! Оставляй, и без всяких разговоров. Впрочем, не отвлекайся, после поговорим. — Молчуненко обернулся к Михаилу, — здесь сейчас происходит рождение моего фильма об Украине. «Незалежна Украина».
— Независимая? — тут же перевёл в украинского на русский Михаил.
— Совершенно верно. Делаю его по заказу вашего посольства, для Российской федерации. Должен был закончить к концу лета, но не сложилось. Впрочем, к пятнадцатому числу сдам.
— Замечательно.
— Да не совсем.
Молчуненко взял в руку видеокассету и потряс ею:
— По ходу фильма я должен был взять интервью у тех кандидатов, которые более других, по всем прогнозам, имеют шансы стать президентом. Их двое. С одним пообщаться получилось. Второй, под разными предлогами, встретиться со мной отказался. Догадайтесь кто.
— Козаченко.
— Ответ правильный.
— Причина? — поинтересовался Самойлов.
— Если бы я знал. Думаю, он сейчас просто дистанцируется от Востока, чтобы Западные спонсоры не лишили его команды кормушки.
— Так открыто об этом говорите…
Молчуненко пожал плечами:
— Я же не на телеэкране. Впрочем, о продажности наших кандидатов у нас говорят все.
— Слухи — одно, а информация с экрана совсем другое.
— Я тоже так думал. Да недавно столкнулся совсем с другой реальностью. Журналисты вовсю пользуются интернет сайтами, вместо того, чтобы лично побывать на месте событий. Одну и ту же информацию на разных каналах освещают по-своему. Чаще всего выдают кастрированную версию событий. А чтобы найти истину, простому, но наблюдательному обывателю следует просмотреть, как минимум, пять телекомпаний, и прочитать десять различных печатных изданий. И то, будьте уверенны, вас обманули процентов на пятьдесят.
— У нас в России то же самое.
— Совок. — вынес вердикт Молчуненко.
— А при чём здесь «Совок»? — возмутился Самойлов. — Свобода слова, как и словоблудие всегда шли рука об руку. Что в царские времена. Что в партийные. Как и сто, и пятьдесят, и двадцать лет назад никто не собирается нести никакой ответственности за слово, высказанное, либо печатное. А ведь сменилось не одно поколение. Представьте, последнее поколение, выросшее на демократической лжи? А чем демократическая ложь хуже коммунистической правды? Коммунизм был диктатурой. Но своеобразной. Диктатурой чиновников, а не военных. Самое интересное, что и ваши, и наши чинуши, крестясь по церквям, стремятся править по прежнему: приказами и подобострастием. При этом, ни за что не отвечая. Как у вас относятся к критике?
Молчуненко расхохотался.
— Да никак. Киев критику отторгает, причём полностью. И самое любопытное: в этом солидарны и власть, и оппозиция. А в таких условиях работа журналиста просто невыносима.
— Вот потому я к вам и обратился. Забыл сказать. Мой шеф платит за вашу помощь. Так что на пиво и сосиску в тесте на Хрещатике хватит.
— Перепечку!
— Точно, — тряхнул головой Самойлов, — Перепечку! Вот ведь, запамятовал…
Молчуненко рассмеялся.
— Главное, помнить вкус продукта.
Приятная физия, — подумал Михаил.
— Ладно, — Геннадий Сергеевич хлопнул Самойлова по плечу, — Что вас интересует в первую очередь? Но, в приделах разумного.
— Ближайшие заседания Верховной Рады.
Мочуненко присвистнул:
— Ни фига себе, разумное.
Андрею Николаевичу ничего не снилось. Совсем ничего. Потому что он не спал. Всю ночь Козаченко ворочался в постели, комкая простынь, вытирая влажной рукой пот со лба, и той же рукой пытаясь отогнать видения, нахлынувшие на него. Катя, жена, сидела на корточках перед кроватью, и не знала, что в таких случаях следует предпринимать. Она, естественно, думала о скорой помощи, о спец поликлинике, но к кому можно конкретно обратиться не имела никакого понятия. К тому же, Андрей категорично не мог терпеть в своём доме врачей. Только личного детского терапевта.
К четырём часам утра женщина поняла, что если и дальше ничего не предпримет, то может потерять мужа. Андрей Николаевич потерялся в глубоком обмороке. В уголках рта запеклась белая пена. Он метался по мокрой от пота простыни, выкрикивал имена незнакомых ей людей. Левую сторону лица мужа исказила маска боли, оставив печать омертвления. Пальцы на левой руке неестественно сжались, захватив край одеяла. Правая рука постоянно судорожно била по простыне, в надежде найти покой. Наконец, голова мужа сделала слабую попытку приподняться, и обессилено упала на подушку. Рука замерла.
Женщина тихонько, по-бабьи, всхлипнула и кинулась к телефону. Первый из абонентов, чей номер пришёл ей на память, и который услышал о случившемся стал Степан Григорьевич Тарасюк.
Услышав в трубке плач, он нервно перекрестился, и проговорил:
— Катя, не волнуйся. Всё в порядке. Я сейчас приеду. Прямо сейчас. И никому не звони. Особенно в «скорую помощь». Ты же знаешь, как они к нам относятся. Они сделают всё для того, чтобы ему стало хуже. Лучше я позабочусь о том, чтобы приехал кто-то из наших. Всё, жди. И никому не звони. Ты поняла меня? Ни в коем случае не звони. Я вызову наших врачей. Главное, чтобы он их дождался. Сиди рядом с ним, и никому не звони. Ни в коем случае. Я еду к вам.
Как только Катерина Козаченко положила трубку, Степан Григорьевич опустился на колени и завыл, вытирая рукавом халата сопли и слёзы: подставили, суки. На голом месте подставили!
— Разрешите войти? — Медведев плотно прикрыл за собой дверь и подошёл к столу Щетинина, — Вызывали, Вилен Иванович?
— Садись. — хозяин кабинета с трудом поднялся и, заложив руки за спину, по привычке принялся мерить паркетный пол шаркающими шагами. — Информацию в Киев передал?
— Так точно.
— И что? «Казачок» в курсе?
— Никак нет.
— А вот это уже интересно. Кто и на каком этапе притормозил?
— Информация, скорее всего, ушла к Луговому вчера, днём.
— Что значит: скорее всего?
— Имеются некоторые сомнения.
— А вот с этого места детально. — генерал, присел на стул, принялся доставать из кармана таблетки: в последнее время сердце у Вилена Ивановича стало серьёзно пошаливать.
— Наш политолог встречался с тремя людьми. — приступил к докладу Медведев. — Двумя коллегами из Киева. Но они в расчёт не идут. Ни один, ни второй не связаны с Козаченко. Судя по всему, профессиональные встречи. Третья состоялась с неким Богданом Васильевичем Петренко, в неформальной обстановке, в отличии от первых двух.
— Это какой Петренко? — Щетинин налил в стакан минеральной воды. — Комсомолец, что ли?
— Так точно. — Герман Иванович разложил на столе фотографии с места событий, сделанные сотрудником службы внешней разведки.
— Почему Луговой выбрал Петренко? Судя по тому, как «комсомолец» ведёт себя в окружении «Казачка», особо тот ему не доверяет. — произнёс Щетинин. — О чём они говорили?
— Не известно. Только оба вели себя довольно нервно.
— Петренко посещал Германию в интересующие нас дни?
— Нет. — Герман Иванович отрицательно покачал головой. — Он вообще не выезжал из Украины в последние четыре месяца. Так что, человеком Шлоссера никак быть не может.
— И больше ни с кем Луговой не контактировал?
— Ни с кем. Большую часть времени находился в своём номере. Никому не звонил. Спал. Работал над статьёй в журнал «Время». Мы проверили.
— Значит, политолог передал информацию «комсомольцу». - задумчиво проговорил генерал.
— Не факт. Могла быть простая встреча старых знакомых — в лагере «Казачка» активности не наблюдается. Полная тишина.
— Что ж получается, — Щетинин поставил пустой стакан на стол. — Луговой не исполнил распоряжения президента? Либо выполнил, но тот, с кем он вступал в контакт, то есть, Петренко, дальше его не передал. Неужели, «комсомолец» в игре? Но как?
— А если Луговой и не собирался никому передавать информацию?
— В таком случае, политолог имеет прямое отношение к отравлению «Казачка». Мотивация?
— Не знаю. — развёл руками Медведев. — Хорошо. А если, предположить, что информация была передана Петренко, но тот не успел о ней сообщить «Казачку»? Времени то оставалось всего ничего.
— А мобильная связь на что? Нет, Герман, одного из них, если не обоих сразу, что-то остановило. Знать бы вот только что? Кстати, почему Луговой решил встретиться именно с Петренко? Они что, хорошо знакомы?
Генерал обернулся к подчинённому. Тот раскрыл блокнот:
— В некоторой степени. Если позволите, начну издалека. Пути Петренко и Лугового впервые пересеклись в восемьдесят восьмом. Луговой работал в идеологическом отделе ЦК ВЛКСМ, точнее, негласно курировал его от ЦК КПСС. После Лев Николаевич перешёл в журнал «Огонёк». Думаю, с целью «сливать» информацию о том, что происходит в издательстве. В начале девяностых пути Петренко и Лугового пересеклись вторично. По непроверенным данным, оба занимались одним бизнесом.
— Каким?
— Уточняем.
— Продолжай.
— В девяносто втором Петренко убыл в Украину. Период его адаптации пропускаю. Далее. В девяносто седьмом у Лугового состоялись тесные, открытые контакты со вторым человеком Козаченко. С Литовченко.
— И что? Это имеет отношение к Петренко?
— Самое непосредственное. На самом деле, Лев Николаевич, скрыто, поддерживал отношения с Литовченко не с девяносто седьмого, как это проявилось в СМИ, а на год раньше, когда тот проводил схемы с газом в обход украинского правительства. А вот свёл их вместе, никто иной, как Богдан Васильевич Петренко. Правда, «комсомолец» тут же ушёл в тень, потому его роль и не высветилась в своё время. Хотя, кое что известно… Отношения между компаньонами испортились спустя два года. Когда в их дела вмешались люди Кучерука. Луговой моментально отошёл в сторону. Литовченко ч