— Спасибо, что согласился приехать.
— А что произошло? — Молчуненко курил жадно, в глубокую затяжку. Последний раз он глотал табачный дым семь часов назад, что для него было непривычно. — Ты мне так толком вразумительно ничего не объяснил. Почему я выхожу в эфир, когда сегодня должен работать Колобок?
Главред посмотрел в след проходящей молоденькой сотрудницы из отдела международной информации, и тихо произнёс:
— Колобок, после вчерашнего заявления Тарасюка, отказался выходить в эфир. И Лена тоже. И Степан, и Сергей, И Никита… — рука махнула в сторону техников, — слава Богу, что хоть эти согласились выйти.
— Дела. — протянул Геннадий Сергеевич. — Сначала они отказались работать со мной. Теперь вовсе не желают появляться в эфире. Это что же получается? Бунт?
— И не только. Полчаса назад они, всем скопом, выступили на «Свободе», с заявлением, что их прессуют на нашем канале, и не дают возможности высказывать своё мнение о происходящем. Вот такие у нас дела.
Окурок руководства полетел в металлическую пепельницу.
— Кстати, они и по тебе прошлись. Снова припомнили, как пан Молчуненко не давал им самостоятельно работать.
— Ладно, — окурок Геннадия Сергеевича повторил полёт предыдущего предмета. — Сегодня подменю Колобка. А кто меня подменит завтра? А что будет послезавтра? Ведь не сутками же мне торчать в мониторе?
— Может быть и придётся. — главред развёл руками. — Гена, нет никого сейчас, кроме нас с тобой. Вот просто нет. Студия есть, канал есть, а людей нет. Что тебе нужно, чтобы ты проработал ещё, хотя бы, четыре часа?
Геннадий Сергеевич выругался. Начальство спокойно слушало маты, давая возможность репортёру снять таким образом эмоциональное напряжение. Выговорившись, и несколько успокоившись, Молчуненко устало облокотился о подоконник.
— Поесть бы чего-нибудь. И коньяка, грамм сто.
— Будет тебе сто грамм. — главред хлопнул товарища по плечу. — Только не сразу. Свалишься.
Молчуненко прошёл в туалет, открыл кран с холодной водой, ополоснул лицо. Немного полегчало. Посмотрел на себя в зеркало. Двухдневная щетина, глаза запали, под ними тени, как будто беспробудно пил сутки напролёт. До эфира осталось пятнадцать минут. Это хорошо. Нужно пойти к девчонкам, в гримёрную. Пусть приведут в божеский вид. Лишь бы только и там не объявили бойкот.
Козаченко прошёл в кабинет спикера, предварительно слегка постучав в дверь.
— А, Андрей Николаевич, — Юрий Валентинович вышел из-за стола, направился навстречу кандидату. — Ждал, не скрою. Пришли поговорить по поводу экстренного заседания Рады?
— Да. Точнее, не только по данному поводу. — Козаченко не заметил жеста руки Головы парламента, и продолжал стоять, по причине чего, и спикер не позволил себе присесть. — Мне необходимо, чтобы на заседании парламента вы вынесли на голосование предложение нашей партии о непризнании результатов второго тура.
— Нечто подобное я и думал услышать. Хотя, честно признаюсь, не нравится мне вся ваша затея. Во-первых, результаты голосования официально не объявлены. А потому, не вижу смысла рассмотрения вопроса о недоверии ЦИК. И во-вторых. Реакция масс может стать неуправляемой. Возбудить народ, «запустить петуха», дело нехитрое. И, практически, всем доступное. А вот успокоить толпу, тут необходимы гибкость и дипломатичность. Коими чертами в вашей команде владеют не все. Теперь более детально по поводу вашего предложения. Опять же, повторюсь, несмотря на то, что официального решения избиркома ещё нет, тем не менее, согласительная комиссия приняла положительное решение. Заседание состоится. Завтра, в десять утра. Процедуру вы знаете. Подаёте свой проект закона, я его ставлю на голосование. Но, для того, чтобы объявить выборы несостоявшимися, требуется наличие в зале, как минимум 226 голосов, и чтобы все они проголосовали за ваше предложение. Сможете обеспечить такое количество депутатов?
Козаченко прекрасно понимал, в нынешней ситуации 226 голосов ему никак не собрать. Два года назад собрал бы. А сейчас, когда часть депутатов из его фракции перекочевала в стан врага, он не сможет получить положительного результата. Ему нужна поддержка. Либо коммунистов, либо социалистов. Опять возвращаемся к Онойко и Кузьмичёву.
Козаченко попытался заглянуть в глаза спикера.
— Неужели вы не можете своим авторитетом повлиять на некоторую часть депутатского корпуса? — в голосе кандидата прозвучала усталость в вперемешку с болью. — Вы же понимаете, насколько критичной стала ситуация.
— Понимаю, Андрей Николаевич. — Юрий Валентинович специально спрятал взор от собеседника. Припекло. — без тени злорадства подумал спикер, — Помощь теперь ему понадобилась. А как меня в дерьмо, вместе с Онойко макал записями, забыл? Или делает вид, будто запамятовал. Правильно молвят: не плюй в колодец… Козаченко терпеливо стоял в ожидании, а потому Алексеев продолжил мысль. — Но давайте будем откровенны. И вы, и премьер набрали практически одинаковое количество голосов. И он, так же, как и вы, в случае, если я приму вашу сторону, и начну давление на него, может пойти на столь же беспрецедентный шаг. Тоже может выставить людей на улице, и здесь, и в Донецке, и в Одессе, и в Чернигове. А после? Стенка на стенку? Страну в кровь и под расстрельную статью? И только потому, что кое-кто власть не поделил? Андрей Николаевич, я не бизнесмен. Я учёный. Историк. И всю свою жизнь, кроме последних пяти лет, только тем и занимался, что изучал историю развития человеческого общества. И перед моими глазами, в строках книг, проходили тысячи примеров, захватов власти и борьбы за неё. А потому, я не позволю, пусть это звучит патетично, силового надругательства над Украиной. Единственное, что могу обещать: буду действовать в рамках закона. По Конституции. Строго сверяясь со всеми её статьями. Если вас устроил мой ответ, буду рад видеть вас завтра, в десять часов. Если нет, не обессудьте. И не нужно будоражить народ и приводить его к стенам Верховной Рады. Мой вам совет.
Да пошёл ты со своим советом. — в сердцах на лестнице, выругался про себя Козаченко. — Мне сейчас не советы нужны, а люди. И не просто люди, а с депутатскими мандатами. И реальные голоса. Советы он даёт. Да таких советчиков у меня самого пруд пруди. Что ж, опять придётся ехать к Кузьмичёву. А может, сперва к Онойко? Нет, сначала, всё-таки, к Кузьмичёву. У того во фракции больше людишек. Если даст согласие, то и социалисты не понадобятся.
— Стас.
Синчук обернулся на зов. Капитан Князев, из аналитического отдела, попросил сигарет.
— Представляешь, нет времени спуститься вниз, за куревом.
— Работёнки у нас у всех прибавилось. — подполковник устало потёр рукой небритый подбородок. Двухдневная щетина неприятно оцарапала ладонь.
Коллеги отошли в сторону приоткрытого окна. Князев прикурил и с наслаждением втянул в себя сигаретный дым:
— Ты с Майдана?
— Да. Холод собачий. Как они выдерживают, не понимаю.
— Ты кого имеешь в виду?
— Да всех. — Синчук присмотрелся к собеседнику и отметил, что тот тоже не брит. — Ещё за несвежесть на лице на вид не ставили?
— Не до того. — капитан глубоко затянулся и тугой струёй выпустил дым через ноздри.
— Смотри, Лёха, опять язва откроется. — посочувствовал Синчук, но Князев только махнул рукой:
— Тут скорее зрения лишишься. Круглосуточно пялимся в мониторы. До ряби в глазах.
— А що робыть, куму? — вяло пошутил подполковник. — Есть любопытные материалы?
— Сколько угодно. — Князев в областном управлении отвечал за аналитический отдел, а в последние дни и за видеонаблюдением, и, как следствие, за идентификацию личностей, которые постоянно находились на Майдане, а также на Банковской улице, у президентского дворца и Кабмина и возле здания Верховной Рады. Съёмки велись круглосуточно, с разных точек. Плюс ко всему использовались материалы, которые транслировались посредством телевизионных компаний, буквально заполонивших центр Киева в последние дни.
— Взглянуть можно?
Князев выбросил окурок в урну, кивнул:
— Нет проблем.
Пока они шли до кабинета, Князев жаловался:
— Не успели Киев освободить от бомжей, как те опять повалили в столицу.
— Что ж ты хочешь. По телевизору, по «Свободе», официально объявили, что на Майдан сносят бесплатную еду и тёплые вещи для митингующих. Украинский Дом превратили в лежбище. Лафа для любого бездомного.
Князев притормозил в дверях и хитро улыбнулся:
— А ты за кого голосовал?
— Лёха, иди ты на хрен. Меня уже достал этот вопрос за последние сутки.
У аналитиков Синчук присел на свободный стул возле дублирующего сервера, который в виде страховки, копировал информацию с основного компьютера. Станислав Григорьевич вооружился «мышкой», вошёл в базу данных по митингующим и начал листать фотографии людей. Сплошь напряжённые лица, смотрящие в одну точку и ждущие, что им скажет тот или иной политик. Синчук, сам проведший на Майдане двое суток, прекрасно понимал этих людей. В последние дни он отчётливо для себя осознал, что действительно хочет изменений в жизни, и не только в своей. В душе где-то даже родилась гордость за принадлежность к стоящим на морозе, верящим в победу и не сдающимся людям.
Слайды молча менялись один за другим. Мужчины и женщины. Девчонки и пенсионеры. Студенты и дети. Лица, которые постоянно попадали в поле деятельности объектива, выделялись красным кружком, чтобы можно было их сразу отличить от окружающих. Мелькнули среди них и сотрудники отдела Синчука. Вот и сам Станислав Григорьевич «засветился». Где же это он стоял? Майдан, на возвышенности возле стелы. Там хороший обзор. Поэтому подполковник постоянно возвращался к памятнику. Гриша Сорокин, Лебедев Вадим, Борис Ступка… Чёрт, обещал ему лекарство, да так и забыл переда