— Круглый заявил, что они подали жалобу в Печерский районный суд. По закону, пока жалоба…
— Можешь не читать мне прописные истины. Я их и без тебя знаю. Они действительно подали жалобу в суд?
— Да.
— Когда? Вчера вечером ещё никто ничего не подавал!
— В половину одиннадцатого вечера.
— И её ночью приняли?
— Да.
— И зарегистрировали?
— Естественно.
— Кто? — голос премьера сорвался.
— Дежурный. Он имел на это право.
Яценко чуть не выронил трубку.
Положение становилось довольно осложнённым. Конечно, утром следует надавить на судью, чтобы как можно скорее, и в их пользу, решилась данная проблема. Но как хватко ребятки всё успели провернуть. И жалобу подготовить. И подать её, когда он таких действий от них уже и не ожидал. Заставили зарегистрировать. Нет, судя по всему, «папенькина рука» здесь поработала. Не зря, в бытность Козаченко премьер-министром, тот Кучерука отцом родным называл. И ведь он для него таковым и являлся. Именно «папа» вытащил «банкира» из Национального банка наверх. Прикрыл его задницу, когда у того рухнуло родное детище, банк «Украинский дом», через который немцы переводили дойчмарки для остербайтеров, вывезенных в Германию в годы войны. К тому же, для чего-то они, «банкир» и «папа» встречались в доме Пупко, за день до объявления результатов. Об этом Яценко узнал от своего человечка в окружении президента. А Лёнька то, зять президентский, промолчал о встрече. Сделал вид, будто ничего о ней не знал. Как бы не ссучился.
— Что будем делать, Владимир Николаевич? — голос Тараса Коновалюка с трудом проник в сознание премьера.
— Ждать. Утро вечера мудренее. Ты скажи: они приостановили выпуск газет, или уничтожили?
— Как мне сообщили, приостановили.
— В таком случае, завтра встречаемся возле здания суда, в десять. А потом в Кабмин. Всё. Отбой.
Сурхуладзе кивнул на камеру:
— А я тебя запомнил, москвич. Ты приезжал вместе с Юлькой на склад, где прятали антиагитацию против Козаченко.
— Верно. — Дмитриев спокойно сложил аппаратуру в чехол.
Гия кивнул на Самойлова, который стоял несколько в стороне, и ещё не заметил Сурхуладзе.
— С ним работаешь?
Володя молча ответил кивком головы.
— И давно?
— А тебе какая разница?
Гия удивлённо посмотрел на оператора:
— Да, так интересно. В Тбилиси тоже был?
— Был.
— С ним?
— Нет. От другого канала.
— А почему я тебя там не видел?
— Я тебя тоже там не видел. Но это же не значит, что тебя в городе не было?
Михаил хотел, было, позвать оператора, повернулся к нему, и осёкся. Гия смотрел на журналиста с высоты своего почти двухметрового роста, и его взгляд не предвещал ничего хорошего.
— Поговорим?
Самойлов почувствовал, как неприятный холод проник в грудную клетку.
— О чём?
— Неужели двум мужчинам, которые давно не виделись, не о чем поговорить? — аргументировал грузин.
— Ну, не так уж и давно. Впрочем, пошли.
Михаил первым направился к выходу. Дмитриев последовал за ними.
— Мы хотим пообщаться с глазу на глаз. — произнёс Сурхуладзе, заметив движение оператора.
— А я вам не помешаю. Буду стоять в сторонке.
Гия усмехнулся, но промолчал.
На улице снова начал идти колкий, мелкий снег. Такой, который сечёт лицо, и после которого создаётся ощущение, будто вся кожа в порезах.
Михаил прошёл в сторону скамейки, стоящей в небольшом парке, расположившемся возле здания издательства, и, пока ещё, не застроенном палатками всяких мелких дельцов.
— Говори. — Михаил повернулся к Сурхуладзе.
— Да я не говорить хочу. А морду тебе набить. — Гия спрятал руки в карманы пальто, где сжал их в кулаки.
— Попробуй. Как говорят у нас — рискни здоровьем. — Самойлов тоже спрятал руки в карманы.
— Смелый? — глаза Гии превратились в узкие щёлочки — Или на него рассчитываешь?
Грузин кивнул в сторону оператора.
— Зачем? Если нужно, сам отвечу. Ты ведь меня за тот репортаж хочешь избить? Так давай, действуй.
Сурхуладзе огляделся по сторонам, сплюнул, присел на скамейку:
— Не хочу руки марать. Ты, гадёнышь, мне всю жизнь испортил. Потому, не хотелось бы, чтобы из-за тебя меня ещё в каталажку упрятали. Катись отсюда. И предупреждаю: больше на пути мне не попадайся.
Михаил встал над ним, не вынимая рук из карманов.
— И это все слова, ради которых ты меня позвал? В таком случае, я скажу несколько больше. Знай, после твоего приезда в Москву, я сделал ещё один репортаж, в котором признал свою ошибку по поводу твоего обвинения.
Сурхуладзе вскинул голову:
— Она рассказала?
— Да. Сразу, как только узнала, что ты приходил в студию.
Гия несколько минут молчал.
— Как она?
— Пытается не вспоминать происшедшее. Я её не расспрашивал. Единственное, что она рассказала, так это о тебе. Вот потому я и сделал вторую передачу. В которой принёс тебе извинения. Но, как понимаю, ни ты, ни твои люди её не видели. А раз так, то приношу извинения вторично. И лично. — Самойлов тоже сплюнул на мёрзлый асфальт. — А теперь, если тебе больше нечего сказать, а мне тем более нечего тебе ответить, то мы пошли.
— Постой.
Михаил притормозил, обернулся. Сурхуладзе поднялся с холодного дерева.
— Я всё равно тебя не простил.
— А мне твоё прощение и не нужно. Лично я считаю, первый репортаж был местью за демонстрацию. Дерьмово ты тогда поступил, Гия. Захотел двух зайцев убить. С одной стороны и пальцем меня не тронул. А с другой — твои люди отметелили меня так, что я только в Москве в себя пришёл. Так что, мы квиты.
— Не совсем. При следующей встрече я тебя по другому трону. Сам. — Гия поднял указательный палец, и воткнул его в грудь журналиста. — Обязательно трону.
— При следующей встречи, — Самойлов опустил голову, посмотрел на палец, поднял глаза и продолжил. — ты будешь молчать, и смотреть, как бы снова не угодить в какое-нибудь дерьмо со своим строптивым характером.
Яценко, хотел, было, покинуть автомобиль, но неожиданно понял: ему никак нельзя этого делать. Всегда в жизни есть какие-то вещи, которые хочется выполнить, но ты понимаешь, так поступать нельзя. И их много, подобного рода вещей. Да, сейчас Владимир Николаевич мог выйти из машины, размашистым, широким шагом проследовать в двухэтажное здание районного суда, распахнуть двери, и припереть судью, что называется, к стене. Но, кто мог дать гарантию, что внутри помещения его не ждёт неожиданность, в виде журналистов и репортёров, созванных оппозицией? Не хватало, чтобы через час о нём заговорили, будто премьер снова применил власть для решения личных проблем.
Владимир Николаевич вскинул руку с часами: половина одиннадцатого. Время, время уходит.
— Тарас. — Яценко повернулся к помощнику. — Сходи. Узнай, что к чему.
Коновалюк молча покинул машину, вошёл в здание суда, прошёл на второй этаж, где располагался кабинет руководителя Печерской, юридической структуры, протиснулся сквозь строй тележурналистов, которые стояли в ожидании самого премьера, и были несколько расстроены появлением его доверенного лица, и постучал в дверь с надписью «секретарь».
— Простите, мне можно встретиться с судьёй?
— Да. — ответил молодой человек, который вскочил с места при виде знаменитого политика. — Но только в двенадцать часов.
— А раньше?
— К сожалению, таковой возможности на данный момент не имеется.
Ответ несколько покоробил Тараса Гнатовича. И не смыслом. А формой. Будто торгаш из старой, купеческой лавки неожиданно проявился в современном секретариате суда, и всю свою лавочную сущность привнёс в его стены.
— Вы мне можете дать номер его телефона?
— К сожалению, не имеется таковой возможности.
Кретин. — пришёл к одному логичному выводу Коновалюк, когда спускался по ступенькам вниз, стараясь не отвечать на слишком откровенные вопросы репортёрской братии.
Тарас Гнатович сел на заднее сиденье, и собрался, было, доложить премьеру о том, что следует дождаться судью, но тот его перебил:
— Потом будем разбираться с судьёй. Эти сволочи блокировали ЦИК! Можешь себе представить? Вчера они встали на Банковой, а сегодня утром уже не пустили на работу наших людей в Центризбиркоме. Едем в Кабмин. Срочно! Нужно созвать кабинет! Немедленно!
Кортеж из трёх машин рванул с места, и, набирая скорость, устремился к месту работы кандидата.
«Грач» с трудом проталкивался сквозь плотное скопление людей, стоящих перед сценой на Майдане. На верху находилось несколько политиков среднего звена, из блока «Незалежна Україна», и двое из высшего руководства: Круглый и Кривошеенко. На самой сцене выступал неизвестный ансамбль, исполнявший гремучую смесь фольклора и панка. Люди особенно не прислушивались. Здесь, на Майдане, народ внимал только политикам и «звёздам».
«Грач» осмотрелся и направился к девушке с большим китайским термосом. За последние дни он привык к тому, что на Майдане бесплатно раздавали кофе, чай и пирожки. Киевляне приносили и угощали на Хрещатике всех желающих напитками и едой. Единственное, что не допускалось, так это спиртное. Конечно, исподтишка им, всё-таки, согревались, но не все, и не на виду у мёрзнущих людей. Редких подвыпивших тут же выводили из «массовки», чтобы те, не дай Бог, не попали в объектив телекамеры. Попробуй после оправдайся, что митинг на Майдане вела не пьяная толпа?
«Грач» принял из маленьких холодных рук пластиковый стаканчик с горячим напитком, поблагодарил девчушку улыбкой и пошёл на второй круг. Где-то здесь должен находиться «немец». Просто обязан быть тут. Кофе густым, обжигающим глотком проникло внутрь и подарило тепло. Взгляд прошёлся по лицам, отсеивая женские и юношеские очертания. Нет, подумал «Грач», с таким успехом можно искать иголку в стоге сена. Нужно думать. В очередной раз. В который? В десятый? В сотый? Где «немцу» лучше всего находиться, если на Майдане он делает только наблюдения, то есть, скачивае