Меня распирало от гнева и непонимания, хотя я уже видела эту шерсть, копыта, свисающие длинные уши и чувствовала, что помещаюсь на коленях Леши, как бы уменьшившись в несколько раз.
– Ой, он лягается, – испугался Леша.
– Это она, а не он, – поправил Платон. – Ей нужно привыкнуть к новым людям, животное деликатное, его нужно любить, заботиться, и все будет хорошо.
– Мама умеет. Надеюсь, ей понравится. Голову сломал, что ей подарить на юбилей, все же такая дата, если б не встретил вас, так бы и мучился до сих пор. Но вы говорили, что ослик неприхотлив, так ведь? Мама же не постоянно на даче, мы его в город возить не будем, хотя… в клубе, конечно, он произвел бы фурор. Но я к тому, что с ним не надо гулять, варить ему супчики, верно?
– Верно, она будет есть то же, что и вы, гулять будет в саду, в городе тоже будет гулять вместе с вами, даже без поводка.
– А как ее зовут? Или мы сами должны придумать?
– Пока никак, раз это подарок маме, пусть она и придумает имя.
– Повезу ее сейчас в машине на дачу, ее в детское кресло засунуть или просто пристегнуть? Меня беспокоит, что она брыкается.
– Люся, веди себя хорошо, – обратился Платон ко мне. – Ты же помнишь, о чем мы с тобой договаривались?
Из меня исторглось что-то вроде «и-а-а-а», и я была в таком смятении, что ничего не помнила.
– Так ее зовут Люся?
– Ну это я ее так назвал, а вы можете по-другому, она же почти новорожденная, ей любое имя подойдет.
Я все понимала, но ничего не могла сказать. Вернее, понимала я все, кроме главного: кто я? Что со мной теперь будет? Навсегда ли я ослица? Как могло получиться, что форма моего «я» изменилась так внезапно и радикально? «Я» при этом оставалось, кажется, тем же самым.
Леша посадил меня на переднее сиденье и пристегнул.
– Пожалуйста, не брыкайся. Иначе мы в кого-нибудь врежемся. Понимаешь? – и проникновенно посмотрел мне в глаза.
Ехали мы примерно час. Достаточно времени, чтоб осмыслить происходящее. Я начала думать, как возможно, хотя это и невозможно, но факт налицо, в одночасье превратить большого человека в маленького ослика.
Ну вот, например, много лет, так много, что считай всю жизнь, ты всесильный министр и вдруг – арестант в колонии. Ничего необычного не сделал, осужден без доказательств. Может, что-то не так сказал – и в момент из человека превратился в осла. Нет, это не то. Другой случай – режиссер, и всемирно знаменитый, и властителей ублажавший, в общем, на коне, и в одночасье – арестант. Твои спектакли идут, премьеру посещают те, кто посадил, фильм твой за тебя заканчивают и его включают в конкурс Каннского фестиваля, то есть режиссер продолжает существовать как ни в чем не бывало, а он же, но человек, заперт в стойле, как осел, и все, что может сказать, – это «иа-иа», когда привозят на суд, в ответ на выкрики поддержки друзей и поклонников. Потому что разговаривать нельзя, только кивать ослиной головой, с непроизвольно вырывающимся выдохом: «Иа-иа». Нет, это тоже не то. Их, всех их, которые вчера люди, а сегодня ослики, внешность не изменилась. Вернее, изменилась непринципиально: худоба, погасший взгляд, черты страдания. Но они уменьшились в размерах только морально, метафорически, и защитной шерстью, против которой из них вычесывают их «я», поросли метафорически, а тут – в самом буквальном смысле. Или в этом нет разницы?
За окном темно, но светятся слова – «торговый центр», «автозапчасти», светится зеленый крест аптеки, рябь далеких окон, мы встали на светофоре. Леша смотрит на меня с фальшивой, задабривающей, улыбкой: он меня боится. Но я сижу тихо. Как бы ушла во внутреннюю эмиграцию.
Еще варианты: новые тайные технологии. Спрессовать до состояния концентрата, обернуть ослиной шкурой – получается мягкая игрушка, только живая. А если как живая, то это робот, внутри металл, я же думала, что люди – биороботы! В отличие от ослов, более сложно устроенные, для другого (чего?) предназначенные, запрограммированные на то, чтобы думать, а для этого нужен очень большой словарный запас, членораздельный язык, состоящий из атомов букв или иероглифов, и вот я сейчас думаю, хотя ничего не могу сказать. И другая программа – создавать. Хоть картошку посадить, хоть миску из дерева вырезать, но творить – это вынь да положь. Дома вот эти все построить, залить землю асфальтом, стол, стул, холодильник, телефон – давай создавай свою реальность, а за окном теперь леса, леса, леса.
Леша достает из лежащей между нами пачки печенье и протягивает мне: хочешь? Я мотаю головой.
– Прямо как человек, – умиляется Леша. – Не хочешь?
Я опять мотаю головой. Кладет печенье обратно. Едем дальше.
Ворота автоматически открываются, въезжаем, перед нами большой дом, ворота закрываются.
– Ма! – кричит Леша, выходя из машины. Меня не отстегивает. Тишина.
– Хотя нет, – бормочет Леша, – лучше завтра сюрприз.
Обходит машину, открывает дверь с моей стороны и спрашивает:
– Будешь себя хорошо вести?
Сижу неподвижно. Мне почему-то обидно от этих слов, хотя я все понимаю. Осторожно наклоняется надо мной и отстегивает. Колеблется, что дальше делать.
– Черт, надо было поводок купить, какой я идиот! – вдруг злится Леша и тут же сладким голосом мне: – Ну иди на ручки, малыш. – И берет меня на ручки.
Я снова ребенок, но от этого меня разбирает смех. Звучит он все теми же оставленными мне двумя гласными.
– Тихо, тихо, – Леша гладит меня по голове, потом одной рукой закрывает дверцу и несет меня по темному саду куда-то вглубь. Опять держит меня одной рукой, другой нашаривает в кармане ключи, открывает дверь, включает свет и поспешно дверь закрывает, опуская меня на пол.
– Уф, – вырывается у него. – Все, теперь не убежит.
И ринулся к раздолбанному комоду, выдвигая ящики и судорожно выискивая в них что-то, с яростью задвигая обратно, а они еще и задвигаться не хотели, он чертыхался, и мне опять стало смешно.
– Что, есть хочешь? Или писать? Писать здесь нельзя, понятно? – голос его стал строг. – Здесь дом. Мой дом. – Наконец Леша выудил из ящика какие-то мотки – веревки, ленточки, проводки, все это кинул на пол и стал распутывать.
Я переминался с ноги на ногу. Да, мне стало комфортнее думать о себе в мужском роде, поскольку я как бы осел, а слово «ослица» мне категорически не нравится. У меня все-таки примат языка, а не физической природы.
Я поцокал в темную комнату, где отсветом от первой, похожей на захламленную мастерскую, был виден ковер возле кровати. И я на него лег, устал что-то, заныла спина.
– Эй! – окликнул меня Леша, прибежал и включил свет. – Бедное животное, устало. Давай я буду тебя звать Оселок? Красиво же, а мама, если хочет, пусть зовет тебя Люсей, как тебя назвали на ферме, или как это у них называется. Но если ты маме не понравишься, не дай бог… Будешь хорошо себя вести, а?
Леша вернулся в комнату-мастерскую и принес оттуда несколько заменителей поводка. Стал передо мной на колени, повязал мне на шею бечевку, сказал «нет», потом провод, тоже отверг, остался доволен широкой шелковой лентой вишневого цвета, завязал бантик и оставил длинные концы, сплел их в хвост, взялся за него и стал меня этим рычагом поднимать с ковра.
– Пойдем гулять, да, Оселок?
Я утвердительно мотнул головой.
Мы вышли, я увидел звездное небо над головой, березу, на нее падал свет из открытой двери, какие-то кустарники – голые ветки, ни одного зеленого листочка еще, а число… какое сегодня число? Апрель, а дату не могу вспомнить. Двадцатые числа вроде. Прохладно, но шерсть греет. Почувствовал себя собачкой.
– Ну все, пошли домой, – ласково сказал Леша. – Тебя бы и накормить надо, да, Оселок?
Я помотал головой, хотел сказать, даже съязвить «сыт по горло», но вышли все те же две гласные, и-а.
– Не голоден? – Леша всматривался в меня, чтобы понять. – Будешь спать до утра?
Я кивнул. Леша достал из кармана смартфон, посмотрел время.
– Да, тебе пора спать. А я пойду к маме, съем чего-нибудь.
Завел меня домой, постоял, чтоб убедиться в моей благонадежности, я лег на ковер, который мне сразу полюбился, и он ушел, заперев дверь на ключ. Перед этим сказал «спокойной ночи».
Утром меня разбудило солнце, а Леше хоть бы хны, спит. Мне надо было в туалет, и я пошел обследовать дом. Дверь в ванную была приоткрыта, я зашел, лягнув дверь, и, хотя унитаз не сиял чистотой, я все же опустил сиденье и встал на него всеми четырьмя копытами. Потом отвернул кран в ванне, потому что очень хотелось пить, заодно и умыться, тут подскочил сонный Леша, в совершенной растерянности. Ты приучен ходить в унитаз? Ну дела! Он спустил воду. Помог мне умыться, снял с вешалки несвежее полотенце, но я уклонился. Подумал, хорошо, что Леша на ночь снял с меня ленточку, а то пришлось бы ее сейчас выбросить. Мы вернулись в спальню, Леша снова повязал ее на меня, а сам опять пошел в ванную. Я поцокал рассматривать дом. Он оказался двухкомнатным – большая мастерская, где были расставлены холсты, по полу валялись краски, стояли мольберт и большой старый стол, заваленный бумагами и карандашами, единственным незахламленным местом был островок ноутбука, еще был громоздкий комод, у входа – переполненная одеждой вешалка, ну и спальня, где мы провели ночь. Я выспался, был бодр и свеж. Конец ленточки болтался между ног и слегка запачкался, пол давно не подметали.
Леша с досадой посмотрел на ленточку, отряхнул ее, потер о джинсы и повел меня в сад. Утром там выявились маленькие анемоны и пробившаяся снизу зелень. Земля холоднее воздуха, промерзла за зиму, но ветки все еще не обнаруживали признаков жизни, хоть они и ближе к солнцу. Мы почапали в сторону большого дома. Старого, двухэтажного, который казался еще спящим. Мы вошли, и Леша сразу повел меня к холодильнику. Открыл его и стал спрашивать: хлопья с молоком будешь? Или тебе яйца сварить? Йогурт пойдет? Гречневая каша есть. Колбаса, сыр. Я не реагировал. Больше всего хотелось кофе, но как это объяснишь? А там – могу и йогурт, могу бутерброд с сыром, яичницу – не знаю, как тут у вас принято. Я, в конце концов, в гостях.