– Разумеется, я знала Вильгельма, – глухо отозвалась Сисси своим навигаторским голосом. – После его программной речи: «Лучше положить на месте все восемнадцать корпусов немецкой армии и сорок два миллиона немецкого народа, чем отказаться от какой-либо части территориальных приобретений Германии», – не стоило и ожидать другого исхода. Франц Иосиф был совсем не таким, его не в чем винить. Впрочем, вы русская, а русские на него в обиде: они помогли ему подавить венгерское восстание, а он выступил против них в Крымской войне. Хотя все это было сплошной чередой ошибок. А в Великую войну потому все рухнуло, что затеяли ее между собой братья и сестры. Положив на алтарь войны свои народы. Значит, и пришел конец нашей семейной Европе.
Только я собралась произнести речь про Россию, как раздался стук в дверь – прибыла еда. Официант зашел с той стороны столика, где сидела Сисси, практически врезался брюками в ее длинное платье, колени (есть ли у нее колени?) и поставил передо мной огромный поднос. Сняв с тарелки круглую серебряную крышку, он торжественно произнес:
– Пиросомы, мадам, на ложе из мякоти лангустинов в сопровождении окуньков Женевского озера. Гарнир – пюре из фиолетового картофеля.
– Чудесно, – оживилась я. – Но скажите, пиросомы эти – мужчины, женщины или те, которые бесполые?
Походили они на какие-то обрезки промдизайна: прозрачные трубочки с полоской внутри, подсвеченные розовым мяском лангустинов. Но сами не светились.
– Не могу знать, мадам. Это секрет нашего шеф-повара.
Налив мне в бокал вина, а в стакан воды, официант попятился, чуть сдвинув кресло с Сисси, извинился, придвинул его обратно и удалился. Он ничего не видел.
– Ешьте, не обращайте на меня внимания, – сказала Сисси. – Или я вас смущаю?
– Нисколько, – соврала я, хотя не вполне соврала: в моей голове уже роилось множество вопросов, которые я хотела задать императрице.
Я бы спросила так: до вас все императрицы считали само собой разумеющимся, что их детей забирают кормилицы и няньки, а вы против этого восстали. Наследников муштруют в казармах с малолетства, а вы этого не потерпели. Вы были правы: мир, в котором империя держится на императоре, а остальные ему служат, где золото и чернь, где роли расписаны и неизменны, – тот мир ветшал. Но вы были не правы, потому что, отстояв право быть с дочерью, вы потеряли ее, отстояв право сына на счастливое детство, вы получили развращенного золотого мальчика, который покончил с собой. Как сейчас вы оцениваете это? Может быть, если бы Франц Иосиф передал вам полностью право управлять Австрией, а потом, благодаря вам, и Австро-Венгрией, не было бы двух мировых войн, империи изменились бы, но не разрушились?
Но мне было неловко обо всем этом спросить. И потом, что значит «Как вы оцениваете сейчас»? Нет никакого «сейчас», есть только электронный образ, хоть я никогда и не слышала, что подобное возможно, уже возможно. И опять очень захотелось спать.
– Императрица! – обратилась я с невольной торжественностью в голосе.
– Зовите меня просто Сисси.
– Хорошо. Сисси, хочу кое о чем вас спросить.
Тут я заметила, что перед моей, с позволения сказать, гостьей появился круглый обеденный столик, точь-в-точь как тот, за которым сидела я, а на нем стояла тарелка с теми же пиросомами, которые на вкус оказались чем-то средним между устрицами и осьминогами и отдавали морской капустой.
– Нравятся ли мне эти пиросомы? Десять постояльцев отеля уже написали отзывы. «Приятно оказаться в числе немногих избранных, отведавших хромосомы. Хотя черная икра, честно говоря, вкуснее. Пауль». Видали, он думал, что это были хромосомы, какой дурак!
– Но он недалек от истины, – заметила я. – Хромосомы тоже бывают мужские и женские, и иногда одни превращаются в другие.
Про себя подумала: бесполые хромосомы тоже есть, это когда очень хочется спать, как мне сейчас.
– Вот еще, – с энтузиазмом продолжала читать на невидимом дисплее Сисси, – считается, что стремление к новизне и оригинальности похвально, я в этом не уверена. Жанин». Не уверена она, – Сисси сделала жест. – Так уж мир запрограммирован, чтоб меняться, и когда хорошие возможности исчерпаны, хватаешься за плохие. – Она вдруг сложила руки на коленях и замерла.
Я отставила тарелку, выпила остывший эспрессо и взяла бокал с вином.
– Сисси, а вы можете узнать вкус пиросом? – задала я дурацкий вопрос вместо всех тех важных, которые мне так хотелось задать.
Она продолжала сидеть неподвижно. Я занервничала и большими глотками выпила весь бокал. Почувствовала себя немного бодрее. Надо было что-то делать – я же не могу лечь спать, когда на кресле сидит неподвижная статуя. Я встала и снова набрала румсервис.
– Пожалуйста, принесите мне еще бокал красного. Да, того же самого.
– Сисси, Элизабет, императрица! Откликнитесь, вы меня пугаете! – я почти кричала.
Никакого эффекта. Тогда я стала говорить, интуитивно подбирая ключевые слова, которые могли бы оживить? разбудить? анимировать? В общем, как-то вернуть изображение к диалогу. И тут заметила, что на стене висит картина, на которой изображена она с молодым императором и двумя детьми в парке. Конечно, это они, сразу-то я не догадалась.
– Я гуляла в парке Шёнбрунн. Знаете ли вы, Сисси, что там могли встретиться в январе 1913 года Франц Иосиф, Гитлер и Сталин? Встреча двух эпох. Сталин тогда месяц пробыл под чужим именем в Вене, снимал комнату напротив парка. Я останавливалась как раз в том доме, там теперь отель. И Гитлер жил тогда же в общежитии неподалеку, провалив экзамен в Академию художеств. А вас уже давно не было на свете. Дворец Шёнбрунн, ваша резиденция, из которой вы бежали. Сисси!
И вдруг видение исчезло. Прямо так, ни слова не говоря. Мне стало не по себе, будто я жила в какой-то истории, а история растворилась и я сижу в четырех стенах, бессмысленно пялясь на пустой стул. Стук в дверь. Принесли вино. Мне хотелось, чтоб официант задержался, побыл со мной, сел в то кресло и мы бы продолжали разговаривать, будто он – из той же истории. Поставил передо мной бокал, заведя руку за спину, и я увидела бейджик на его сюртуке – имя, Луиджи.
– Луиджи? – спросила я с ужасом в голосе.
– Да, мадам. Что-нибудь еще?
– Но вы же не можете не знать, что Луиджи Лукени – тот самый человек, который убил императрицу Сисси!
– Возможно, мадам, но у нас в Италии каждый пятый – Луиджи. Как вам наше эксклюзивное блюдо? Может быть, подогреть? Остыло.
– Спасибо, мне хватит, можете забрать тарелку.
Я встала, пока официант собирал на поднос посуду, и пересела в другое кресло – в то, где сидела Сисси.
– Про пиросомы у меня только один вопрос: почему за столько веков никому не приходило в голову их есть и вдруг ваш ресторан решил попробовать?
– Мадам, их слишком сложно вылавливать и готовить, в прежние времена было не до этого, так я полагаю. Но молекулярная кухня… мы ведь теперь живем в мире молекул!
– И все молекулы равны, – меланхолично сказала я, почувствовав, что отключаюсь. – Если разобрать нас всех на молекулы.
Я открыла шторы, за окном была темнота. Официант ушел, я повалилась на кровать и тут же отключилась. Мне снился Пауль, написавший отзыв. В виде осьминога Пауля, того, который правильно предсказывал исходы футбольных матчей. И Жанин тоже снилась. В виде старухи в клетчатом костюме и в шляпке. Она кричала на Пауля: «Где это видано, чтоб осьминоги становились пророками? Тебя надо отбить на камне, зажарить и съесть». Тут между нами появился камень, большой валун, я схватила Пауля, подавляя неприятное ощущение от его скользкой холодной кожи, и прижала к себе: «Я его уже съела». Старуха разразилась дьявольским хохотом. И действительно, в руках у меня ничего не было, а камень светился красным, как гигантский пылающий уголь. Я проснулась, резко сев в кровати. Оказывается, это солнце разбудило меня раньше времени, я зачем-то открыла шторы блэк-аут, когда Сисси исчезла, пришлось встать и закрыть. Спросонья покосилась на кресло, оглядела комнату, но она была пуста.
Проснувшись, как положено, по будильнику, приняв душ и быстро приведя себя в порядок, я спустилась к завтраку. Обычно я завтракаю кофе с йогуртом, но в поездках не могу удержаться, чтоб не попробовать отельных деликатесов. Здесь было все: от арбуза и манго до десятков видов сыров, колбас и хамона. Набрала себе полную тарелку и села за столик у окна.
Подошедшая официантка спросила, из какой я комнаты, что буду пить, я заказала, как обычно, двойной эспрессо с молоком и принялась за яблочный сок, запивая им нежнейшую улитку с изюмом. Осмотрела публику – степенную, ухоженную – и вдруг увидела, что прямо к моему столу направляется молодая женщина модельной внешности, в джинсах и тонком черном свитерке. Она села прямо напротив меня:
– Не узнали?
Я потеряла дар речи.
– Вчера отключилась связь, даже не успела пожелать вам спокойной ночи. Извините. Как вам мой наряд?
Я еще не видела ее так близко. Да, опять не узнала.
– Захотелось попробовать себя в современной одежде, – сказала Сисси, и мне показалось, что ее электронный голос стал на пол-октавы выше.
– Вам очень идет. В наше время вы стали бы топ-моделью. Вряд ли вы знаете, что это…
– Разумеется, знаю, – перебила меня Сисси. – Я же только и делаю, что читаю. В мое время я, наверное, и была манекеном, манекен-щи-цей – ох, труднопроизносимое слово, на подиуме, молча демонстрируя публике разные наряды, публика бы на меня смотрела и аплодировала, но я в том числе и от этого бежала в свои укрытия. Мне было хорошо только с близкими, вдвоем, втроем. С сестрой мы говорили часами, и нам не надоедало. Она умерла у меня на руках, в Ахиллеоне.
– Ваша сестра ведь была замужем за Максимилианом фон Турн унд Таксисом.
– Да, он умер совсем молодым, в тридцать шесть лет. И другой Максимилиан, брат Франца Иосифа, с которым мы были так дружны, тоже погиб. От рук мексиканских революционеров. Смерть преследовала меня по пятам. Только с ней я и разговаривала с того дня, как умерла моя маленькая дочка.