Боги задумались: что делать? Наконец один воскликнул «Эврика!» – ему удалось сочинить программу, которая стерла драконий код с лица Земли. На других планетах Солнечной системы никаких генетических кодов, ДНК-РНК, даже и не думали писать, поскольку, раз увлекшись Землей, так и продолжали свои придумки именно на ней. Получался такой бесконечный сериал. Другие боги работали над другими скоплениями шариков, но мы о них ничего не знаем.
Итак, грузных драконов вычистили, правда, следы остались – небольшие рептилии, которые не мешали разворачивать задуманный сюжет. Одно время увлеклись кошечками, большими и маленькими, они оказались игривыми, как сама богиня, которая их придумала. Боги обнаружили, что сотворенные ими существа как-то соответствуют характерам создателей. Самый тугодумный бог придумал мамонтов, но однажды опять вмешались хакеры, заморозив Землю так, что мамонты, как и прочие веганы, вымерли, некоторые так и остались лежать в вечной мерзлоте – на самом краю, до утепления которого у богов не дошли руки. А тугодумный бог был упорный, вместо мамонтов сделал второе, улучшенное их издание – слонов. Без этой всклокоченной коричневой шерсти, вместо которой использовал толстую, отливающую перламутром кожу, и бивни укоротил.
В процессе того, как боги стали отмечать сходство зверей и зверушек с их авторами, их настиг нарциссизм. Захотелось создать свое подобие. Задача неразрешимая: как внедрить в биологических, по определению смертных существ бессмертную божественную субстанцию? Разум разного рода животным привить удалось, но то были жалкие килобайты и мегабайты.
Совершенство, оно же полное подобие, хоть и недостижимо, но один бог упорным трудом все же добился результата, создав модель Homo sapiens, которая способна мыслить, развиваться и творить собственную реальность. Этот вид, единственный, воспринимал подсказки, даже смутно ощущал, что кто-то его создал, и периодически обращался за помощью или советом. Истинного представления об авторе он, как и всякий персонаж, иметь не мог, потому придумывал его по собственному разумению.
Сочиняли сапиенсы богов по-разному, и боги их в этом поддерживали, поскольку для каждого этапа и сегмента цивилизации, которую строили эти аналоговые существа, требовался свой образ. Проблемы возникли, когда они открыли виртуальную, как они ее назвали, реальность и их биологические тела стали их обременять. Они так, конечно, не думали, но боги видели, что противоречие между бессмертной душой, от которой многие даже отрекались, чтоб сохранить биологическую цельность, и сложным клеточным организмом усугублялось.
Усугублялось и недовольство особями друг другом, они хотели видеть собратьев другими, не такими противными, и потому стали неистово любить котиков и собачек взамен утраченной братской привязанности, а некоторые отдавали свое сердце каменным черепахам или скользким улиткам. Они, бывало, и прежде, озлобившись, истребляли друг друга, но тут будто разочаровались в самом своем сапиенсном существе.
Боги собрали собрание, потом совещание, потом конференцию, симпозиум, консилиум, ареопаг, но пока так и не придумали, что делать с созданиями, которые просят другой глобус, хотят взорвать Землю и улететь на Марс. То ли это снова проклятые хакеры, то ли боги сами чего-то не учли.
Превращения нимфы
Когда-то Фурия была Наядой. Она жила под водой и обменивалась пузырьками воздуха с рыбами и крабами, пока ее не выдергивала за волосы мать, говоря, что надо твердо стоять ногами на земле. Научиться тому, что позволит выжить в любой ситуации. Петь. Певца накормит и фронт, и подземный переход, и сцена. Наяда не любила петь, а любила составлять натюрморты из кораллов. Но теперь ей предстояло жить на земле.
На суше она стала Сиреной и звала мореплавателей выйти на берег своим певучим голосом. И они выходили, а она им пела. Но однажды у нее кончились песни – так Гера наказала ее за то, что сбивала с пути искателей приключений, и она ушла в горы, став горной нимфой Эхо. Эхо повторяла все, что слышала, а поскольку до вершины горы, где она обитала, добирались только отчаянные люди, то она переняла их черты: смелость, стойкость и азарт. Повторенье – мать ученья.
Вдохновленная своими новыми качествами, Эхо пошла в лес, встретила там Нарцисса и влюбилась в него. Нарцисс, который любил только себя, смог полюбить и нимфу, ведь она была его эхом. Выглядела Эхо, конечно, совсем иначе, чем Нарцисс, но сам себя он никогда не видел, поскольку зеркал еще не изобрели, и думал, что он та самая прекрасная Дева, которой была Эхо. Но однажды она повела его к горному ручью, чтоб вымыть, а то он стал совсем как сатир. Нарцисс умылся, а увидев свое отражение в кристально чистой воде, понял, что любит вовсе не нимфу, а того самого молодца – себя. И все, так и остался Нарцисс на берегу ручья со своим отражением, там и умер, и было это наказанием Афродиты за изоляционистское самолюбие, но все же она увековечила его в цветке.
Эхо же осталась в лесу, став Лесной нимфой, дриадой, и все звери ее любили, поскольку она укрывала их от охотников, а крестьяне искали ее расположения, чтоб она не позволяла волкам и медведям на них нападать, когда они ходят по грибы и ягоды. И несли ей всякие подношения: свежесваренный кофе поутру, дораду на гриле, лепешки, сыры, халву. Носили-носили, а потом перестали. Привыкли, что и так все хорошо, никто на них не нападает. И звери перестали любить Дриаду, они тоже привыкли, что никто не убивает, как бы само собой, и забыли свою заступницу.
И тогда Дриада, прожившая несколько жизней, превратилась в Эринию. А если учесть, что уже наступила эпоха Римской империи, то там она называлась Фурией. А когда у нее выросли крылья, греки, которые при этом никуда не делись, стали звать ее Немезидой, богиней, или нимфой, возмездия. И тут никому мало не показалось – ни в воде, ни на суше.
Восстание
Гравитационный скачок. Внезапно.
Люди, которые деловито шли по тротуару, выгуливали во дворе любимых собак, выходили из магазина с сумкой продуктов, поднялись в воздух. Вместе с собаками и продуктами.
Люди, которые ехали в автобусах, вдруг почувствовали себя в самолете, набирающем высоту. Водители всех континентов в один и тот же момент резко дали по тормозам, но это не помогло – автобусы взмывали все выше в небо. Пассажиры перепуганно смотрели в окна, за которыми болтались нелепые, длинные и толстые корни вековых деревьев, а стволы плыли горизонтально, будто по воде.
Дома, стоявшие на прочных фундаментах, оторвались от земли и, покачиваясь, висели в воздухе. Многоэтажные легли на бок, и все сидевшие за офисными и обеденными столами повалились на пол, пытаясь понять, что происходит. Было похоже на землетрясение или теракт, но это было другое. Снаружи о стекло ударилась чашка и разбилась. Мимо пролетела кошка.
Те, кто жил неподалеку от зоопарков, видели львов и крокодилов, которые беспомощно перебирали лапами по воздуху.
Летающие коровы казались зрелищем, смутно знакомым.
Промчался скоростной поезд, наперерез которому неслась кавалькада черных лимузинов. Поезда метро долго бились о потолок, но пробили его.
Апельсины и лимоны тут и там разлетались яркими вспышками салюта.
Нефть текла по небу черными вертикальными ручейками. Вода рек и озер встала витыми хрустальными колоннами, уходящими в бесконечность, а океаны – соляными столбами.
Знакомые и незнакомые купюры с цифрами мечты летали, как на свадьбах некоторых народов, а монеты мелькали сверкающими конфетти. Но это не был праздник.
Земля сбросила с себя все, не сделав ни одного исключения. На нее давили громадами небоскребов, сверлили, проникая все глубже, методично заковывали в панцирь, но главное – ее собирались взорвать. Теперь она свободна.
Нейро
В теле все интересное – спереди.
Сзади – трубы, канализация, черный ход, оборотная сторона, не решка, а орел, у которого обрублены крылья, обрубки называются лопатками, маленькими лопатами – копать диван, и ноги утяжелены так, чтобы не было шансов воспарить.
Но сзади – штатив, на который насажена голова, костяной шар с начинкой из галактики нейронов, восемьдесят шесть миллиардов. У слона больше, у остальных меньше. У нашей галактики нейронов, звезд, еще больше.
Между нейронами бегущая строка импульсов, миллионы строк – приказы, задачи, предложения, от которых нельзя отказаться, хотя кажется, что можно, мерцающие сигналы светофоров, зеленая улица, желтое предупреждение, красный стоп, пробки, засоры, черные дыры, заглатывающие отлаженный часовой механизм, до того бывший вечным.
Слон не самый умный, но самый укорененный на земле, нейроны его работают не на нервическое, зелено-желто-красное с провалом в черное, а на смену зубов – шесть комплектов за жизнь. Строки, набранные слоновьим кеглем, не бегут, а, подобно пищеварительным секрециям, переваривают двадцать три миллиона лет генетической памяти.
Интересное – спереди. Мимика, взгляд, вкус, запахи, ловушки и приманки для того, чтобы поддерживать экосистему, а у светочей разума их светящаяся и прочная, как гамак, нейросеть нацелена на то, чтобы творить и познавать, познавать и творить. И в конце концов выпустить чистый разум из костяного шара, тогда он станет бессмертным, и не будет ни верха, ни низа, ни переда, ни зада, и штатив будет отброшен, только нейроны и импульсы.
Земля будет устлана черепами и скелетами, и они будут хрустеть под ногами-колоннами последнего слона, и он вострубит своим доисторическим, а теперь постисторическим, хоботом.
Но тогда не будет интересного. Хотя оно не только в теле, но и во всем человеческом – впереди, каким бы ни было.
Невидимая ворона
Три часа ночи, единственный звук – вентилятор ноутбука, перегрелась машинка, еще бы, двенадцать часов перед монитором. Он светит, единственное солнце. За окном не тьма – огни большого города подсвечивают небо, которое всю предыдущую историю служило обителью разным богам. И небеса эти были облегчением, невесомостью, свободой от тягот гравитации, но теперь там – космос, метеориты, космическая пыль и нечем дышать.