– Не имеете права, это частная собственность! – негодую я.
– В нашей стране частной собственности нет, это личная собственность, с которой государство поступает по своему усмотрению. Если вы еще раз повторите эти слова, вас посадят в тюрьму.
Пауза.
– Берите деньги, пока мы вам их предлагаем.
– Но откуда такая странная сумма? Дом стоит во много раз больше!
– Была комиссия, оценила в такую сумму, ваше мнение никому не интересно.
– Но почему вы отбираете у нас дом? – я чувствую, что виновата: не уберегла рай, не мотыжила, не пропалывала, не красила крышу зеленой краской, как это прежде делал дед. Перестала быть ангелом. Потеряла бабушку. Не пустила корни на этой земле так глубоко, чтоб их нельзя было выкорчевать. Правда, соседка в белом платочке со всем ее натуральным хозяйством, жившая тут круглый год, пустила, ухаживала, а дом все равно снесли.
– Расширяется строительство города Зеленограда, ваш поселок идет под снос, завтра приедет экскаватор, расписывайтесь быстрее, девушка, задерживаете, – ответственный работник смотрит на меня угрожающе.
«Московская улица, 53». Этого адреса не существует уже много лет. Когда в моей жизни происходили резкие изменения, мне всегда снилась дача. Это были вещие сны, в том смысле, что, если ждал хороший поворот, снился цветущий сад и не было разделительной стены в доме, а если плохой – сад был в снегу, ночью, и в свете тусклого фонаря можно было различить удаляющихся тритонов.
Экскаватор порубил дом в щепки. Дед вскоре умер. Светлое будущее не настало, но я, как и Ева, хорошо различаю добро и зло. Благодаря этому знанию мир принадлежит мне в гораздо большей степени, чем в детском раю.
История об отсутствии выбора
Бывают ситуации, когда не можешь поступить иначе. Не в смысле морального выбора, а когда выбора просто нет. Так случилось со мной, когда я получила в наследство дачу. Точнее, четверть бревенчатого домика, который построили мои предки в 1938 году и половину через год продали – нужны были деньги. Когда смотришь на сумму, за которую полдома было продано, 11 рублей, понимаешь, что деньги ничего не стоят. Сегодня это стоимость дома, завтра – одна пятая проезда в метро. А дом есть дом.
Представляю себе, как мои прадед с прабабкой, которые жили здесь круглый год, рассуждали: много ли нам надо, двум старикам? У сына с невесткой в городе отдельная квартира, что уже редкость – не коммуналка, так еще и трехкомнатная. Их старшему сыну, моему отцу, двенадцать лет, младшему – два, три комнаты на четверых – настоящая роскошь. А мы, старики, летом накрываем стол на террасе – в холода ее не обогреешь, она для того, чтоб любоваться цветущим садом сквозь частые переплеты окон, которые в жару открываются настежь, а внизу – простые доски. Сруб – там, где две разрезанные вдоль комнаты, по полкомнаты, стало быть, получились они маленькие, но в обеих печка, чего еще желать. В холодном тамбуре, может, метра три квадратных, предполагаю – умывальник и керосинки. Предполагаю, поскольку на моей памяти, когда домом правили дед и бабушка и жили только в дачный сезон, уже был водопровод и красные газовые баллоны, а потом и магистральный газ, никогда не отключавшийся АГВ, чтоб не лопнули батареи. АГВ этого, бывшего отчасти живым существом – пламя гудело и виднелось в небольшом отверстии, – не полагалось оставлять одного в доме, но оставляли, и он-таки взбрыкивал иногда, впадал в анабиоз, батареи лопались, и в лютый мороз отец или его младший брат мчались по заснеженным дорогам спасать ситуацию.
Впрочем, ездили оба на машине, одной на двоих, а бабушка в войну добиралась до родителей пешком, разве что часть пути удавалось доехать – на каком-нибудь военном транспорте, другого тогда не было. От их дома до дачи – километров сорок, а кормить родителей надо. Это сейчас вокруг и магазины, и кафе, и дороги, и автобусы, и электрички, а тогда – лес и недавно вставленный в него поселок. Война эти места, может, потому не затронула, что они находились по другую сторону Москвы, чем та, где за нее шли бои.
Приняв наследство, я попала из привычного открытого пространства жизни в лабиринт, из которого нельзя выйти, не проделав определенный набор операций. Справки, соглашения, выписки, разрешения, заявления об ошибках госорганов, стояния в очередях, выбивание талонов для записи на прием – весь набор хождений и ожиданий. Казалось, что это никогда не кончится, но квест все же был пройден до конца. Так казалось. Я даже привыкла ходить с синим матерчатым портфельчиком, который становился все толще и тяжелее, наполняясь очередными бумагами.
Параллельно шел процесс освобождения дома от хлама. Три военных поколения – уж они-то не выбрасывали ничего. В кованом сундуке, под амбарным замком, ключ от которого нам так и не удалось найти в коробке с полусотней ключей от неведомых замков, оказалась амуниция времен Первой мировой войны. Овечий тулуп, шинель, валенки и прочее утепление, в состоянии плачевном, но я понимаю, о чем думал прадед: вот будет опять война (и она была), может, и печку не затопишь зимой, чтоб вражеский самолет не увидел дым из трубы, в войну все, что греет – на вес золота. Трехлитровых банок с консервированными ягодами из сада тоже было немало. Насколько древних – неизвестно. А не выбрасывалось вообще ничего: бумажки с номерами телефонов, которых давно не существует, пригласительные билеты, майки, изношенные в решето, сломанные часы, папин дневник с записями о том, когда он посадил луковицы гладиолусов и когда зацвели тюльпаны, лилии и все-все-все – бесконечное документирование каждого дня жизни. И уже не потому, что день вчерашний может помочь завтрашнему, а просто чтоб оставался след.
После того как десятки зеленых мешков для строительного мусора были заполнены останками десятилетий и отвезены на помойку, мы начали в доме ремонт. Простой, косметический – тут не было никогда никакого, но занял он тем не менее не один месяц. И вот закончен и он, и бумажный лабиринт пройден, остается одна процедура, для которой уже собраны все документы: получить в дар от дяди вторую четверть дома. У дяди рядом свой дом, со всеми атрибутами цивилизации, и ему эта четверть не нужна, и лишняя, только с платежками разбираться, а мне предстоит дом достраивать. Потому что нельзя же без туалета и душа, а места для них нет.
Три поколения предков обходились деревянным сооружением в конце участка, с невыносимым амбре, а я не могу. Я еще не думаю о том, что строительство – это как два ремонта с тремя переездами, напротив, приятель рассказывает, как быстро и легко далась ему пристройка к дому, и я решила, что возьму этих его строителей. Да, я вижу, как сосед справа строит дом уже три года и работает у него уже третья бригада, а человек он довольно богатый, не мне чета, но вынужден сам приезжать на стройку, иначе все делают не так или не делают вообще. А у меня будут волшебные строители, которые сказали, что построят все за три месяца. Но пока нужно идти к местному нотариусу и получить дарственную, чтоб я могла приступить к достраиванию уже полностью своей половины дома. И вдруг местный нотариус звонит и говорит, что в свидетельстве о наследстве написана одна площадь дома, а в документах на сам дом – другая, больше. И номер объекта, то есть дома, тоже другой.
Иду в БТИ, а мне говорят, что дом, который во всех документах наш, фамильный, снят с учета, а того, в который меня вписали как собственника по наследству, и вовсе не существует. Я – к московскому нотариусу, который и вел наследственное дело. А та говорит: что мне Росреестр прислал, то я и написала. И мне приходится снова заныривать в бюрократический лабиринт.
Выбора не было ни в самом начале принятия наследства, ни на одном из его этапов. Отказаться от наследства не только обидно – отдать государству какое-никакое, а состояние, но и подло по отношению к родственникам и даже к соседу с его половиной дома: государство могло всех просто выселить – место лакомое, а что оно будет делать с четвертинкой дома, тем более что ни у кого ничего не оформлено? Отобрать было легко даже без нарушения законов. Государство, то есть некие конкретные чиновники, с удовольствием забрали бы себе весь этот неразделенный участок с незарегистрированными строениями. А до меня никто ничего не делал, поскольку – ну поскольку всем хочется жить спокойно и не тратить жизнь на тупое обивание порогов, а потом стройки и перестройки. Да даже на простой ремонт, на разборку хлама. Папа правильно думал, что на его век хватит, – хватило. Он выращивал цветы, с энтузиазмом, всю жизнь, обожал дачу, почти тридцать лет жил с больным сердцем – на кой черт ему было соваться в лабиринт, из которого он мог и не выйти! Про участок был еще и спор с соседом, так что он не оформлял его раздел из принципа.
Проблема многострадального народа заключается в том, что на протяжении жизни каждого поколения законы и правила менялись по множеству раз. Прадед и прабабка, те, что построили дачу, родились в русской крепости Грозная, основанной царицей Екатериной – типа охранять рубежи, переименованной потом в город Грозный, оставшийся казачьей вольницей. Они и были из семьи казаков, сами же уже без шашки, а с гражданской профессией, прадед был учителем. А потом Грозный стал чеченским. Они пережили две революции, Гражданскую войну, переехали поближе к сыну, моему деду, вот сюда, где укрепившееся пуще крепости Грозная советское государство выделило участки под дачи. Раньше здесь тоже были дачные участки, только при царе их продавали и покупали, а тут раздавали бесплатно. Дом строили за свой счет, и он стоил денег, тех самых смешных одиннадцати рублей за половинку, а участок делили по договоренности: вся земля все равно принадлежала государству. И если государство хотело участок забрать вместе с домиком, оно его забирало. Так случилось с дачей других моих предков, записанной на мое имя, – понадобилось застроить территорию многоэтажными домами, так пришли и снесли. Это называлось не «частная собственность», а «личная», тип