Говорили же – колдунья. Может, и так – победила-таки внучку, хоть закон и логика этому яростно сопротивлялись. Поставила точку – и умерла. Димка продал через риэлтора обе квартиры, получив хороший стартовый капитал, приплывший из ада. Он не делал различий между тем адом, его гибелью и процессом его разложения. Он и сам, как прокаженный, продолжал носить его в себе, уверившись, что внешний дом прорастает во внутренний, а не наоборот. Теперь его стратегия – не воспроизвести ненароком тот Дом, чтоб не заразить пространство адской бациллой, перевезенной с родины. Он периодически меняет жилища, стараясь не загромождать их предметами и людьми, путешествует, считает, что лучшая вещь материального мира – еда, она не занимает места, она, как мимолетное виденье, только одежду – посуду – оставляет на берегу, а сама уплывает.
В те две Ирочкины квартиры тоже въехали милые, ни о каких драмах не подозревающие люди, и, когда состав жильцов в Доме сменился наполовину, оказалось, что никто ни с кем и не помышляет знакомиться, раззнакомились и старожилы. Вдова цензора полностью разочаровалась в людях. Они пели дифирамбы ее доблестному мужу, втирались в друзья, распивали с ним коньяки, а как только цензуру отменили, всех как водой смыло. Можно было предположить, что теперешние власти подвергнут цензора остракизму как душителя свобод, но его чуть не на следующий день взяли в новый, «антицензурный» комитет, правда, понизив в должности. Генералом КГБ он, конечно, остался, но «антицензором» был уже не главным. Взяли, потому что оказался: дворянином, порядочным человеком, любителем свободы, – и цензуру наводил только для того, чтоб улучшить произведения советских писателей. А что вредным для простых людей книгам ставил заслон – такие были правила, не он их придумал. Так называемые друзья, возмущалась вдова, не оценили даже подтвержденных свободолюбивой властью достоинств цензора. Выходит, что все эти писатели и артисты любили ее мужа за должность «душителя». На похороны пришли только сотрудники комитетов – старого и нового. И оттого вдова, встречая кого-нибудь в лифте, смотрела на каждого с демонстративным презрением, а потом отворачивалась, не здороваясь. Новые жильцы, милые и ничего не подозревающие, удивлялись, а она не различала уже никого, все – такие.
В нулевые дом окончательно стал восприниматься с маленькой буквы: строение. Причем уродское, хотя в славные свои десятилетия оно казалось верхом совершенства. Вдова застройщика сошла с ума, и это был редчайший вид помешательства. Она приносила домой кирпичи и сбрасывала их вниз. На ее счастье, ни в одного прохожего не попала, но понятно же, что бросала не просто так: хотела построить что-то новое, но не знала как. Помнила только, что строят из кирпичей. Сошла с ума и критикесса, давно уже бывшая, после того как умер муж и она осталась совсем одна. Ее помешательство тоже было странным образом связано с прошлой жизнью – она писала мелом на дверях соседей: «Сволочь». Новые жильцы, опять же, удивлялись, взывали к начальнику дома, а он отвечал им задумчиво: «За этим стоит трагедия. Вам не понять». Когда надписи перестали появляться, это показалось уборщице подозрительным. Она весь день звонила в квартиру, потом решили ломать дверь. Хоронить оказалось некому, и если б не Артист, помнивший, какие хвалебные рецензии она писала в его адрес, никто не проводил бы ее в последний путь. А у жены Артиста, между тем, произошла смена мировоззрения. Она с юности мечтала стать женой великого артиста, только для этого и поступила в театральную студию, где и встретила своего суженого, но с некоторых пор видела себя в роли барыни, жены большого начальника. Она считала, что уборщица дома должна убирать и ее квартиру, бесплатно, слесарь – устанавливать новые раковины, краны и джакузи, и тоже бесплатно, а муж – брать из домовой казны столько денег, сколько она захочет. И не нужны никакие бухгалтерии: они с мужем – хозяева, остальные – холопы.
Растраты, обнаружившиеся в доме, повлекли за собой суды, но персонально обвинить было некого. Артист умер, прожив интересную насыщенную жизнь, и – что отмечалось на похоронах – всегда идя в ногу со временем. И дом шел в ногу со временем, хорошо, что не рухнул, поскольку при повальных ремонтах некоторые сносили несущие стены. Звук дрели стал новым звуком дома, неизбежным злом, с которым надо было смириться. Оперная певица осталась, пожалуй, единственной, кто напоминал о Доме. Несмотря на солидный возраст, она по-прежнему давала уроки, и даже жена, а потом вдова Артиста не могла заткнуть этот фонтан. Трубы прогнили в тридцатилетнем возрасте – оказались менее прочными, чем человеческие. Несостоявшаяся балерина – дружелюбная, хрупкая, обаятельная, с виду типичная прима – помрачнела и замкнулась. Ее дочь ушла в наркотики, родила неизвестно от кого в семнадцать лет, оставив младенца молодой бабушке, а муж сбежал с несовершеннолетней дочкиной подругой и больше не появлялся.
В десятые годы практически ничего не произошло, не считая появления в лексиконе дома слова «чекисты». Бывшая жена Андрея, оставшаяся тут жить, написала чекистам донос на соседей. О чем они узнали, потому что тоже не лыком шиты. Квартиру критикессы чекистское ведомство взяло себе, за отсутствием наследников. Иногда туда приходят молодые люди в черных шапочках и спортивных костюмах. Покойный цензор сказал в свое время с гордостью: «Мы научились управлять, не уничтожая людей». Тут он слегка преувеличил, но с чистой совестью мог бы сказать: мы научили людей уничтожать себя и друг друга.
Во внутреннем доме живет так много людей, что их не вместил бы самый большой небоскреб. Все, кого знал, читал, на кого смотрел из зрительного зала, – все они живут внутри и никогда не умирают и не убивают друг друга. Чистые сущности, как бы в оцифрованном виде. Организмы кажутся морально устаревшими, им сложно друг с другом. А Дом – правильное вот слово «особняк» – должен стоять особняком.
Чудеса случаютсяРождественская сказка
В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жили-были сестрица Аленушка и братец Иванушка. Однажды оно разделилось на Тридевятое царство и несколько тридесятых государств. И вышло так, что сестрица Аленушка оказалась в одном из тридесятых государств – вслед за мужем уехала, а сама была родом из ТЦ, из глубинки. Катаклизм делает свое дело: муж потерял работу, продал квартиру и исчез, дочь поступила в учебное заведение, где давали комнаты в общежитии, а сама Аленушка взяла и махнула в Грецию. Туристкой, но с намерением там задержаться. Задержаться получалось только нелегально, но хоть так – ни дома, ни денег у нее все равно не было.
Младшего братца Иванушку она корила: «Не пей, козленочком станешь». Но он не слушал и однажды превратился-таки в козленка. Беленького, хорошенького. И не сразу понял, что с ним произошло. В это самое время женщина из его поселка страдала невыносимостью жизни и делилась этой невыносимостью с окружающими. Кто-то ей и посоветовал взять козу, памятуя известный анекдот. Но женщине он не был известен. По дороге домой видит – козленок по дорожке семенит. Женщина решила, что это знак судьбы, и повела его к себе. Козленок забежал в дом посмотреться в зеркало (он еще доподлинно не знал, как выглядит), а там женщина с дочкой на выданье зеркало со стенки снимают и причитают: «Последнее, что осталось продать».
– Не продавайте! – закричал козленок, уверенный, что женщины без зеркала жить не могут вообще.
Они чуть зеркало не разбили от удивления.
– Кто это сказал? – спросила дочка, Василиса Прекрасная.
– Тут никого, кроме этого животного, нет, – ответила мать и на животное шикнула:
– А ну брысь отсюда! Место козла – в огороде.
Увидев козленка, девушка бросилась к нему, стала его гладить и приговаривать:
– Какой хорошенький, откуда ты взялся?
А он ей человеческим голосом и отвечает:
– Иванушка я.
Василиса упала в обморок, потом долго лежала в своей светелке, обдумывая происходящее в том духе, что последние времена наступили, раз козлы разговаривают, но затем взяла себя в руки и пошла в огород к новому знакомому. Иванушка стал ей рассказывать про сестрицу Аленушку, которая, в отличие от него, козла, читала много книг, защитила кандидатскую, а потом все у нее рухнуло, уехала в Грецию и пропала.
Аленушка же, готовая выполнять любую, самую неблагодарную работу за еду и ночлег, никак не могла найти постоянного места. Однажды увидела красивую виллу у самой кромки моря и предложила хозяину свои услуги. И он взял ее уборщицей, хотя рисковал, оставляя у себя нелегала. Решающую роль сыграло то, что виллу эту много лет снимал один писатель, друг его отца, прежнего владельца, а Аленушка сразу узнала писателя по развешанным на вилле фотографиям. Хозяина это подкупило. Он сдавал комнаты туристам и сделал на вилле небольшой ресторанчик. Так Аленушка и прожила пять лет, прячась при виде полиции под лестницу или прыгая в лодку, которая тут же, у берега, качалась на волнах – хозяин ездил ловить рыб и лобстеров. Однажды Аленушку, по ходатайству хозяина, «простили» и дали вид на жительство. Теперь она могла пригласить в гости дочь, которую не видела со времени своего отъезда из тридесятого государства. В ожидании дочери она писала Иванушке письма, в надежде, что кто-нибудь их найдет и расскажет о судьбе братца. У нее теперь появились мобильный телефон и официальный адрес, и ее можно было найти.
В это время братец Иванушка в образе козленочка сделал головокружительную карьеру. Василиса Прекрасная водила его по городам и весям, собирая толпы народа и получая с каждого сеанса, или, если угодно, концерта, хорошие деньги. Козлик рассказывал сказки о том, как Иванушка-дурачок не слушал сестрицу Аленушку и стал козленочком и что теперь она сидит на берегу пруда и плачет. И как вырос он в большого козла и полюбил Василису Прекрасную. В конце следовала мораль, как важно быть человеком. Слушатели бешено аплодировали.