«Топи» – осуществление сказки про Аленушку и ее братца Иванушку: «Не пей, козленочком станешь». И все пьют – как не пить? А это не просто вода, а тот самый морок, его абсолютная власть над людьми.
Пропавшая девушка Катя – где же она? Да вот же – та самая старуха в повязанном на шею желтом Катином платочке, не спутаешь. Здесь ярких красок вообще нет, все блеклое, но как Катя могла состариться на десятилетия за пару дней? Или сколько москвичи здесь находятся? Границы времени тоже стерлись, его не от чего отсчитывать. Но москвичи – такие же на вид, как приехали, а Катя… Хозяин сломал ее, как ломал потом и других, каждого по-своему, каждого через его слабое место, но внутреннее здесь становится и внешним, зримым. И тридцатилетняя (по дороге сюда, в поезде, Макс, переспав с ней, говорит, что «ей тридцатник, старуха») Катя видима в Топи как бы прожившей за считаные дни целую жизнь, восьмидесятилетней. А милиционер, чей шестилетний сын умер от лейкемии, выпивает водицы-морока – и сын уже сидит рядом с ним на сиденье его допотопного газика. У милиционера больше никого и ничего нет, кроме сына, и для него он жив, поскольку иное для него непереносимо.
Журналист Макс поехал в Топи, чтоб сделать громкий репортаж о Денисе, главном герое, который сюда всех и завез, поскольку у него рак мозга, нестерпимые головные боли и по настоянию матери, рассказавшей ему про здешний чудотворный монастырь, он и поехал. Денис (Иван Янковский) – создатель популярной социальной сети, у которой есть своя фишка: встроенный детектор лжи. Говоришь что-нибудь, глядя на телефон, и на экране появляется надпись, правда это или ложь. В Москве на Дениса «наехали», и он сделал гордое заявление, что плевать хотел на спецслужбы и сотрудничать с ними не собирается. А тут – рак. И в Топи он готов сотрудничать хоть с самим дьяволом, только бы прошла эта адская боль. И боль проходит.
Дьявол – это и есть директор завода, потрясающе сыгранный Максимом Сухановым. Его власть, длящаяся, как понятно, уже давно, видимо, набрала такую силу, что он может убедить кого угодно в чем угодно. Положил руку на голову Дениса и сказал: «Я тебя исцелил». И голова прошла, а Денис стал его рабом. Рабом настолько, что готов и отрубить голову одной из своих спутниц, Эле. Он, впрочем, говорит себе, что это не на самом деле, поскольку реальность здесь зыбкая. Вот и священник – все время вешается, а жив. Но потом – видимо, кончается действие воды-морока – Денис прозревает и убивает Хозяина. Его здесь все так и называют с большой буквы – Хозяин. Человек, но почему и не дьявол в одном лице? Разве человек не может стать дьяволом? История знает примеры. Хозяин, правда, на последней вечеринке, где он душит пытающегося его критиковать священника (и теперь это смерть «по-настоящему»), представляет собравшимся своего сына, говоря, что, когда и если его не станет, тот займет его место.
Журналиста Макса (Тихон Жизневский, снабдивший своего героя множеством нюансов и переходов, от труса до храбреца, от мерзкого сладострастника до рискующего головой расследователя) Хозяин сломал одним щелчком пальцев, поманив должностью и большой зарплатой, но из первой серии мы знаем, что сломался Макс не в первый раз. Он уже побывал «ольгинским троллем», когда выперли – метнулся на «Свободу», для которой и собирался сделать здесь громкий разоблачительный материал, но… опять сломался. Рассказав под диктовку Хозяина о том, как хорошо тот управляет заводом и как прекрасна жизнь в Топи. И только тут понял, что в журналистику (а купился-то на обещанную должность главного редактора и 300 тыщ зарплаты) путь ему заказан, и останется он навсегда в Топи с Аришкой, молодой красавицей, за которой он все дни ухлестывал. Только одна незадача: тут тоже произошла метаморфоза. Он наблюдал Аришку, ухаживающую за сумасшедшей и потерявшей человеческий облик старухой-матерью, но оказалось, что старуха-мать до такой степени не могла переносить красоту дочери, так хотела стать ею, что стала, приняв ее облик (здесь же мечты сбываются!), а настоящая Аришка, превращенная ею в уродливую старуху, сошла с ума. Так что, когда Макс стал обнимать и целовать Аришку, в ней проступила та, кем она и была, – мать. Здесь все старики, других нет. Вот страшный старик – бывший военный, воевал в Чечне, уволок в свой дом чеченку Элю и издевается над ней: то напустил на нее своего пса, и тот ее покусал, то посадил в клетку, то повесил (но понарошку, из петли вынимает), то рассказывает ей, с каким сладострастием убивал ее земляков – зачем, казалось бы? Это он не сам – Хозяин велел, и в ожидании его прихода старик как бы замещает его, как подручный черт, временно пользующийся абсолютной властью дьявола.
Большой пруд, болота, глубокие ямы, раскисшая дорога, взъерошенная растительность – ни одного цветочка, хилый лесок, серые деревянные домики – обычная, в общем, картина, но кажется зловещей. Как бы на всем оказывается эта печать дьявола, окропляющая окрестности водицей-мороком.
Абсолютная, ничем не сдерживаемая, ни на что не отвлекающаяся власть и есть дьявол. Это может быть власть тирана над страной, а может – отца или матери над ребенком, или мужа над женой, или жены над мужем. Насильник и жертвы, эту власть признающие или просто терпящие, под действием морока, который сильнее воли.
Из пятерых москвичей, приехавших в Топи (а все они бежали сюда из Москвы, чтобы чудесным образом избавиться каждый от своей беды), освободиться удалось одной, Соне. Она добралась до электрички, села в нее, и тут мы видим последний кадр: железная дорога – кольцо вокруг Топи, больше она никуда не ведет.
Всем ночь
Сейчас я представляю собой картину Сурикова «Меншиков в Березове». Как и он, в ссылке. Он, могущественный вельможа, правая рука Петра Первого, прозванного Великим, впал в немилость у Петра Второго, не прозванного никак ввиду его незначительности в историческом процессе. Так и я, свободно передвигавшаяся по Москве, России и миру, оказалась сосланной новой властью – болезнью COVID-19. Он тоже незначителен – размером, но он захватил власть, лютует, пытается скосить человечество, чтоб от него осталась только одна картина: «Апофеоз войны» Верещагина.
Политики, те, кто был властью еще недавно, бегут вслед за вирусом, и хоть накопили они полно всякого оружия – и танки, и пулеметы, и бомбы, которые тоже могли бы уничтожить человечество в одночасье, – но весь этот арсенал превратился в громоздкий металлолом, потому что оружия против вируса нет ни у кого. Его спешно изобретают, но говорят, что надо подождать год, а то и больше. А на это время, раз по всем просторам и теснинам гуляет вирус, надо сослать людей в их дома или квартиры и держать там взаперти, пока медики, вирусологи, эпидемиологи не изобретут то единственное оружие, которое спасет человечество. А политики? А кто это такие, на что они сдались? Они любят произносить речи, грозить, штрафовать, приказывать, фотографироваться на саммитах, посылать куда-то свои войска, но пришла армия COVID-19 и сказала: «Мы здесь власть».
Момент выбран был неслучайный. Такой зимы, как 2019/2020, на моей памяти в Москве и окрестностях не было. В январе, когда я приезжала на дачу, еще свободно, не в ссылку, на уикенд, на каникулы, жасмин, растущий возле открытой террасы, выпустил зеленые листики и начал формировать бутоны. Через неделю их прибило морозом – как сапогом наступили, одномоментно, а потом снова – плюс, апрельская погода, тут и гортензии стали раскрывать свои заготовленные на весну почки, и, дождавшись, пока раскроют, сапог мороза прибил и их. И вот сегодня, во второй половине апреля, вместо зеленых ростков – черные траурные комочки. И апрель ничем не отличается от прошедших зимних месяцев. Вот плюс четырнадцать, цветут крокусы и пролески, а завтра минус шесть, и нежные цветочки становятся как бы стеклянными, жизненные силы покинули их в борьбе за выживание. Началось это все летом 2019 года, точнее лета, того, что под ним подразумевается – если не жара, то тепло или хотя бы не в той же куртке, которую носишь осенью и зимой, – не было вовсе. С июля 2019 по апрель 2020-го застыло одно и то же никакое время года.
Погода была поставлена на паузу гораздо раньше, чем политики спохватились и, произнеся пафосные речи с рефреном «Это война», рассовали всех по домам на карантин. Карантин – это на самом деле, а риторика давно уже избегает прямых наименований, потому на привычном уже политкорректном языке это называется «самоизоляция». «Само-» – не значит, что изолируешься сам, по доброй воле. Люди же несознательны и между угрозой жизни, когда спасение в том, чтобы поставить жизнь на паузу, и продолжением жизни выбирают последнее. Угроза, от которой нужно прятаться, в недавней и кое-где длящейся истории выглядела иначе: летят снаряды, бомбы, пули, сверкают штыки – скорее в убежище, если не удалось бежать куда-нибудь в мирную жизнь. И мирную эту жизнь успели изрядно разбавить принесенным на подошвах несчастьем и едва сдерживаемой эпидемией озлобления. Угрозой стал террор. А пандемия, зомби-апокалипсис – это же кино, фантазии, не реальность вовсе. Вирус невидим. Он не живой и не мертвый, вернее, легко переходит из состояния мертвеца в атакующего воина. Это тот самый зомби и есть. Но можно же ходить пустынными тропами, куда не добираются воины, поскольку поселились не в пейзажах, а в человеке и бороздят его, бурят скважины, закупоривают ходы, как сам человек поселился на земле и стал добывать из нее нефть, заливать асфальтом и бетоном – хозяин! А COVID-19 объявил себя хозяином человека. Теперь – кто кого. Война.
Прямо сейчас, в долгожданном прежде апреле, ветер, который гонял, как ошпаренный, то в одну сторону, то в другую, пригнал снег. Потому я и копия «Меншикова в Березове», что тоже в шубе, в изоляции, в избе, хоть эта изба и отличается от той прогрессом цивилизации, гордостью человечества. Бойлер, стиральная машина, холодильник, интернет. Электричество, само собой – основа цивилизации. Не дай бог с ним что случится – цивилизация тут же и кончится, вместе с виртуальным миром, в который все постепенно переселялись, а тут из-за вирусной изоляции произошла сингулярность. Только виртуальная жизнь теперь и есть, от прежней остались некоторые клочки: еда, сон, короткие перебежки, для каждой из которых нужно обосно