Всего мы не объедем. Потом обедаем
твоими натюрмортами. Что за дичь,
что интеллигенты восстанавливают
сельхозяйство!
Ты сквозь разбой
Сердцем расправляешь каждую козявочку.
Кто, Женя, восстановит нас с тобой?
Григорий Зильберглейт
К концу 1972 года Будинасу повезло вдвойне. Он получил первое в своей жизни собственное жилье, и у него родилась дочь Лена.
Маленькая, запущенная и требующая немедленного ремонта, однокомнатная квартира на первом этаже, с окнами, выходящими на улицу, в то время, была пределом мечтаний, после длительных скитаний по чужим углам.
Счастье осложнялось приездом тещи из Бреста, родной сестры из Вильнюса, необходимостью забрать жену и ребенка из роддома и неотвратимостью косметического ремонта.
Посовещавшись, мы решили, что покраска стен придаст квартире вполне приличный вид. Последнее (покраска стен) казалось нам самым легким, как по сути, так и по содержанию.
Купив все необходимое, мы приступили к делу. Кое-как покончив с кухней, мы перебрались в комнату. Осмотрев четыре обшарпанные стенки, вдруг с ужасом осознали, что закончить работу к вечеру выше наших профессиональных и физических возможностей.
Нужен был стимул. Стимул, не оставляющий никаких путей отступления. Стимул, по убойности равный заградотря-дам НКВД и приказу Сталина «Ни шагу назад».
«Давай по последней — я все придумал», — сказал Женька, решительно протягивая мне стакан.
Через несколько минут на всех стенах трехметровыми буквами было написано слово ХУЙ.
Теперь за нашей спиной были тихая опрятная старушка из Бреста, интеллигентная сестра из Вильнюса, Лариса с новорожденной и множество простых советских людей, которые, с наступлением темноты, могли любоваться через окно любимым словом, перекочевавшим с забора на стену квартиры.
И мы, вооружившись кистями, пошли в атаку на...
После победы Лукашенко над Кебичем, на «Полифакт» и Дудутки обрушились всевозможные проверки и комисии. Всем были известны политические пристрастия Будинаса.
Особенно усердствовала местная экологическая служба, обвиняя Дудудки в грядущей экологической катастрофе Пуховического района.
Во время очередной проверки «жалоб», находящихся на грани катастрофы, но ничего не подозревающих об этом местных жителей, произошел случай, который мог бы стать ингредиентом «Перлового супа».
Председатель экологической комиссии Пуховического района, рассказывая проверяющим об экологических преступлениях Дудуток и невозможности «помывки» людей в священных водах реки Птичь, угодил ногами в свежую коровью лепешку.
Встав в позу местного Георгия Победоносца, повергающего Дракона, он произнес короткий монолог, в котором было все, что накопилось в многострадальной душе чиновника,
— Вот видите, товарищ председатель, у них даже говно валяется, где попало!
На что Будинас, тоже приняв позу, со свойственным ему сарказмом, произнес фразу, способную, по его мнению, покончить с карьерой зарвавшегося местного эколога.
— Смею вам напомнить, уважаемый, то, что вы называете говном, с незапамятных времен было, есть и будет ценным органическим удобрением.
Но Будинас рано праздновал победу интеллекта над чиновничьей серостью. Ибо то, что он услышал в ответ, было приговором, не подлежащим обжалованию.
— Это (указывая пальцем себе под ноги) вам, Евгений Доминикович, при Кебиче было органическим удобрением, а при теперешней власти это — говно.
Все присутствующие мгновенно осознали фатальную гениальность сказанного,
Далее следовала финальная сцена из «Ревизора».
Даля Паслаускене, Йонас Паслаускас
(перевод с английского)
Впервые мы услышали о Будинасе на следующий же день после приезда в Минск. Персонал посольства обсуждал какие-то таинственные Дудутки, ветряную мельницу, самогонный аппарат и некоего Барина. Мы знали, что означает слово «барин» в любом из славянских языков — всемогущего владельца земель и крестьян. Еще мы знали, что в славянском сознании всегда жила мечта о хорошем Барине.
Неделю спустя нам довелось с ним встретиться.
Нас, как семью только что назначенного посла, пригласили в Дудутки, которые оказались музеем народных ремесел на открытом воздухе. Там-то мы и познакомились с Евгением -создателем музея, собственником большинства экспонатов, и, кроме всего прочего, нашим соотечественником. Да-да, он оказался литовцем. Но мы сразу отметили, что открытость и широта его души характерна для всех наций, когда-либо входивших в состав Великого княжества Литовского.
Было десять утра, когда началось волшебство в духе рассказов Тургенева.
Нас встретили хлебом и солью, после чего провели в самое сердце ветряной мельницы. Там угостили водкой, луком и салом, которое, хоть и является разновидностью бекона, но, ох! как же далеко от него! Все торжество проходило почти на самой вершине, в леденящий холод февральского утра, на стропилах обдуваемой всеми ветрами мельницы...
Затем нас провели по музею, дали отведать самогонки. После этого начался обед, который, под руководством Будинаса, ненавязчиво перешел в ужин.
Были и катания на санях, запряженных лошадьми, при свете луны, и фольклорные песни и танцы, и выдающаяся еда, и над всем этим — забавные и волшебные истории, рассказываемые хозяином.
Вернувшись домой поздно ночью, уже лежа в кровати, мы долго размышляли: где же мы побывали? То ли просто на экскурсии в местный музей, организованной для семьи вновь прибывшего дипломата, то ли в волшебной зимней белорусской сказке... А может быть, на торжестве в одном из роскошных имений прошлого, оживших в литературных шедеврах Купалы и Гоголя?
И это была только первая наша встреча с Будинасом. Сколько же всего еще было потом! И все это оставило неизгладимый отпечаток в нашей памяти. Перед глазами череда картинок: Будинас у камина, дымящий ароматной трубкой и зачитывающий отрывок из своей новой книги; Будинас, чистящий только что сваренных раков для своих гостей-женщин (он был безнадежным джентльменом!); Будинас, рассказывающий анекдоты, и все плачут от смеха...
Сейчас, вдали от дома, друзей и родных, в величественном Нью-Йорке, мы с супругом по сей день вспоминаем нашего дорогого друга Будинаса, который сделал целый отрезок нашей жизни ярким и красочным.
Лена Будинайте
— Я буду срать жемчугом, — папа одержимо вскрывал одну за другой маленькие раковины черноморских мидий и поглощал их, кажется, не жуя.
Сначала он поднял всех ни свет, ни заря и заставил заплывать за буйки: нырять в ледяную толщу воды, искать там камни, обросшие маленькими острыми ракушками, отрывать эти ракушки, обдирая в кровь руки, и складывать природные лезвия в собственные плавки.
— Лентяи! — кричал он с берега, как только чья-то голова показывалась над штилем. — Жрать-то, небось, все будут! Еще! Еще!
Изможденные друзья семьи — и взрослые, и совсем юные -выходили на берег посиневшие, с трясущимися руками и ногами, с раздувшимися плавками, полными черных панцирей, покрытых мхом. Вываливали на газету — отец принимал урожай по количеству и не позволял сдающему присесть ни на секунду:
— Участвовать должны все! — орал он. — Это же романтика!
Я волновалась: бегала по берегу, вглядываясь в даль, созерцая пытку, все боялась, что кто-то ослушается — папа будет так орать, брызгать слюнями, оскорблять провинившегося, не верящего в то, что способности человека не ограничены.
Бывать объектом папиных взрывов мне к семи годам еще ни разу не приходилось, но даже присутствовать при этом моральном насилии было невыносимо. И уму моему было пока непостижимо, почему все слушаются отца, почему все принимают это «добро», с усердием впихиваемое в них неиссякаемым Будинасом. Почему не соберутся вместе — вместе не страшно — и не дадут ему отпор, мол, пошел ты...
Меня саму, из уважения к юному возрасту, назначили ответственной за «все для костра»: хвороста и камней я уже притянула, сколько могла. Оставалось найти лист жести — потенциальный противень для жарки этой дурацкой слизи.
Я отошла чуть дальше от папиного господства, еще чуть дальше, его уже не было видно, остались слышны только отрывки стимулов:
— Не прикидывайся немощным!.. Лень убивает!.. Что у тебя с рожей, ты чем-то недоволен?.. Это не мидии, это какие-то клопы, назад!..
Я шла и шла мимо закрытых магазинчиков, мимо сложенных зонтиков, мимо еще не загаженных мусорных баков. Ни намека на жесть, ни намека на что-нибудь, что подошло бы для выполнения задания.
Впереди показалась стройка, на ней шевелились какие-то люди. Я ускорила шаг — появилась надежда.
— Здравствуйте, — как порядочная девочка начала я, но меня никто не слушал — мужики были заняты своими делами.
— Извините, пожалуйста, — снова прозадорила я, но один из мужиков только сплюнул в сторону и понес дальше ведро с чем-то белым.
Я собралась уйти, но меня вдруг осенило.
— Помогите мне, пожалуйста, спасите, — жалобно выдавила я, плюхнулась на корточки и, неожиданно для себя самой, горько заплакала.
Внимание мужиков привлечь удалось, они удивленно переглянулись. Кто-то из них Кого-то позвал. Кто-то вышел из строящегося дома и подошел ко мне.
— Эй, что с тобой? Что у тебя случилось?
Я пока была безутешна, плакала уже в голос и не отвечала на вопросы.
— Да, ладно... Чего ты? Чего ты? Тебя кто-то обидел? — Кто-то уже опустился на корточки рядом со мной, внимательно заглядывая мне в лицо.
— Ладно тебе... Да скажи ты, что случилось! — Кто-то совсем разжалобился от слез и соплей, так неловко себя почувствовал перед плачущим ребенком, дотронулся до моего плеча.
Я одернула руку сопереживающего и заголосила. Мужики уже сгрудились подле меня и стали выдавать версии случившегося. Я, хоть и захлебывалась собственной слюной, но версии их слушала внимательно. От некоторых чуть не засмеялась («Может, у нее велосипед сломался»), а одна вдруг неожиданно показалась подходящей.