— Надо бы тебя за Львов оштрафовать...
Я напрягся.
— ... но, с другой стороны, как еще ты мог доказать свою самостоятельность?
В особенности, имея дело с тобой, — буркнул я, забирая гонорар.
Прошло еще несколько месяцев, и мы с Будинасом отправились в Вену на просмотр нашего фильма. Вена была прекрасна. Фильм оказался куда хуже, но мне это по большому счету было уже все равно. Я бродил по пешеходной Ам Грабен и останавливался возле игравших через каждые десять метров музыкантов. Ни до, ни после того мне не доводилось слушать уличную арфу, а на Ам Грабен их было несколько!
Возвращаясь вечером в квартиру, куда меня поселили на время командировки, я еще из подъезда услышал неумолкающий телефонный звонок.
— Где тебя черти носят? — недовольно спросил Будинас, когда я поднял трубку.
— А тебе чего не спится? — в тон ему ответил я.
— Тут я тебе машину присмотрел, — сказал он и замолчал, ожидая моей реакции.
— Что за машину? — вяло откликнулся я. Машины меня не интересовали, у меня даже водительских прав не было.
— «Жука»... Прекрасного, как солнце на закате! Как пол-солнца... Круглый такой, рыжий! — Будинас говорил напористо, с присущим ему энтузиазмом, особенно когда чего-то хотел добиться.
— Как пол-луны, — поправил я, взглянув на часы, и пожелал спокойной ночи.
На том мы и расстались.
Около семи утра меня разбудил звонок. Я поднял трубку, но звонили в дверь. Мысленно выругавшись, я отправился открывать. Передо мной стоял Будинас и улыбался так широко и победительно, как только он один и мог.
— Ты еще не готов?! — воскликнул он. — Площадка работает с семи.
Я был готов — убить его! Не раз случалось, что, позвонив Будинасу часов в одиннадцать вечера, я нарывался на скандал. Он был «жаворонком» и обычно ложился спать задолго до полуночи. Но я-то — «сова»! И сейчас была моя очередь скандалить. Я орал, что он сошел с ума, что хочу спать, что мне не нужна машина...
Все было напрасно! Когда Будинас вбивал себе что-то в голову, он шел напролом, и я не знал другой такой головы, которая могла бы его остановить.
— Слушай, у меня нет денег! — обратился я к последнему и, как мне казалось, самому серьезному аргументу.
На это Будинас полез в карман и, отсчитав пятнадцать стодолларовых бумажек, спокойно сказал: «Отдашь со следующего фильма. Поехали!»
Через три часа оранжевый «жук», и впрямь похожий на полузакатившееся солнце, стоял, прижавшись к моей ноге, и ждал моей команды. Куда-то исчезнувший Будинас вскоре вернулся вдвоем с писателем Стреляным.
— Смотри, какого я тебе шофера привел! — бросил он на ходу. — Требуй, чтобы довез до подъезда.
Стреляный сел за руль, и мы поехали. Водителем, надо сказать, он был никудышным, и двигались мы изнуряюще медленно. Зато времени для разговоров хватило с лихвой.
— А зачем вам в Минск? — спросил я, когда переговорили и о фильме, и о жизни в Австрии, и о грядущем развале Советского Союза.
— Дела, — уклончиво ответил немногословный писатель. — Вот, понимаешь, Будинас обещал отправить самолетом, а билеты только на «бизнес-класс». Ну, и пожадничал...
— А почем нынче бизнес-класс? — уже задавая вопрос, я отчего-то почувствовал смутное беспокойство.
— Тысячи по полторы, что ли... — сказал Стреляный и уставился перед собой в окно на мокрую от дождя дорогу.
А я вдруг понял, что ничуть Будинас не пожадничал: мой «жук» по цене как раз и соответствовал бизнес-классу для Стреляного. Весь фокус был в том, что платить за перевозку писателя пришлось не Будинасу, а мне!
На этом история не закончилась. Года через три, когда я уже не работал в «Полифакте», Будинас позвонил и поинтересовался состоянием моего скука».
— Бегает, что с ним станется, — ответил я. — Только запчасти дорогие.
— Давай, заберу его у тебя за две с половиной тысячи, — сказал он безразличным тоном.
— А с чего ты взял, что... — начал было я, но не успел закончить фразу.
— Хорошо, за три, — перебил Будинас и через двадцать минут оказался у меня дома с деньгами.
К тому времени мы были знакомы четверть века, и я отлично знал, что спорить бесполезно. Да и не хотел я спорить: в конце концов, Будинас давал хорошую цену за машину, которая была на пять лет старше нашей дружбы!
— А скажи, Будинас, тогда в Вене... — начал было я.
— Что в Вене? — живо откликнулся мой собеседник.
— Почему ты заставил меня купить «жука»? — я старался выглядеть как можно более равнодушным.
— Ну, он же такой красивый! — с ребячьей наивностью сказал Будинас, поглаживая ладонью оранжевый капот. – Точно как заходящее солнце.
Возвращаясь в Минск после десяти лет жизни за рубежом, я знал, что должен навестить Будинаса, но не понимал, как это сделать. В 1997 году, перед моим отъездом в Америку, мы разругались до такой степени, что когда через полгода он позвонил мне в Бостон, я обрадовался — но не звонку, а тому, что меня в это время не было дома. Когда же еще через некоторое время до меня дошел слух о том, что у него провалился бизнес в Вильнюсе, злорадно подумал — все правильно, это тебе не наших простаков дурить!
В один из моих коротких приездов в Минск в начале двухтысячных, Будинас, как ни в чем не бывало, заехал за мной на машине и забрал к себе домой. На нем лежал несвойственный ему отпечаток неудач, который только подчеркивали уж слишком радужные рассказы о работе над белорусским политическим порталом и еще какими-то проектами. За пять прошедших лет моя обида иссякла, но след от нее стерся не до конца...
Должно было пройти еще пять лет, чтобы мне снова захотелось с ним встретиться. Я сидел в маленькой кухне и наблюдал, как Будинас сам себе готовит еду. Сколько раз я видел его в окружении толпы гостей жарящим рыбу на решетке или колдующим над шашлыком, но как он готовит простые овощи на газовой плите, не видел никогда. Он лишился своей коронной бороды, растолстел и двигался осторожно, но в словах осталась прежняя резкость.
— Знаешь, почему они все мразь? — говорил Будинас, помешивая что-то в кастрюльке. — Потому что они не понимают, что такое книга! Писатель, — какой бы ни был! — с детства мне казался высшим существом. А тут из их говна лепят мемуары, а им насрать. Что им жизнь, что им смерть! Им насрать на то, что после них останутся не лозунги и не речи, а только эта самая книга, которую за них сделал я!
Он как прежде распалял себя собственными словами и задыхался от негодования. Отойдя от бизнеса, Будинас — не редактировал! — переписывал книги оппозиционных политиков, и от этого его отношение к оппозиции не становилось лучше.
Он продолжал говорить, сливая в раковину воду из кастрюльки с овощами. Потом, успокоившись, неторопливо их ел, а я читал рукопись его еще сырого романа «Давайте, девочки!» В какой-то момент мне вдруг показалось, что я совсем его не знаю Будинаса, что все эти годы им двигало не только тщеславие и желание самореализоваться, а — страшно сказать! — любовь. Такое соседство казалось невозможным. Я украдкой покосился на него и вздрогнул от неожиданности: передо мной сидел прежний бородатый Будильник, не дававший впасть в спячку не только близким, но и всем тем, кто встречался на его пути. И в тарелке у него лежал сочащийся кровью шницель. Он поймал мой удивленный взгляд и с каким-то новым знанием подмигнул в ответ.
Александр Старикевич
Первая встреча с Евгением Доминиковичем закончилась тем, что мы слегка поцапались.
Дело было тихим майским вечером. В доме творчества писателей «Ислочь» проходила конференция. После ужина группа журналистов отправилась на прогулку. И тут Будинас начал объяснять, почему на предстоящих президентских выборах (шел 1994 год) нужно поддержать премьера Вячеслава Кебича: это, мол, единственный шанс не допустить к власти Александра Лукашенко.
Надо сказать, что Кебич тогда в демократических кругах был крайне непопулярен, а вот Лукашенко мало кто воспринимал всерьез: считалось, что экс-директор совхоза — меньшее зло. Посему точка зрения Будинаса была непонятна, но он аргументировал свою позицию столь вдохновенно, что присутствующие внимали ему, поддакивая.
Я, в силу отсутствия в тот вечер настроения спорить на политические темы, помалкивал, однако, с крайне скептическим выражением лица, на что Будинас обратил внимание. И решил втянуть меня в дискуссию. Сам нарвался.
— Вы говорите полную ерунду, — заявил я. После чего изложил все, что думал, по поводу Кебича.
Будинас, явно не ожидавший отпора в столь резкой форме, заинтересовался. Так и познакомились.
Осенью 2002 года у Евгения Доминиковича появилась идея издавать общенациональную газету... под «крышей» БГУ Университет тогда возглавлял Александр Козулин, с которым Будинас приятельствовал.
Когда Евгений Доминикович предложил поучаствовать в этой авантюре, я пожал плечами: понятно, что участие в подцензурном проекте меня не привлекало. Но Будинас заверил, что он сумеет всем объяснить: газета должна быть независимой, без славословий в адрес властей и замалчивания острых тем.
Козулину эта идея понравилась, и он занялся поиском денег под проект. В тот момент политические планы Александра Владиславовича в общем-то были уже ясны. Поэтому газета могла оказаться ему очень кстати.
Мы занялись разработкой концепции. Раз за разом в «мастерской» Будинаса проходили совещания, которые порой затягивались на 5-6 часов. И поначалу дело двигалось довольно весело.
Но скоро проект начал буксовать: больно уж разными оказались наши с Будинасом представления о современной газете. Евгений Доминикович жил еще теми временами, когда, по его собственному признанию, журналисты писали по одной статье в месяц, доводя ее чуть ли не до эталонного уровня. Я же пытался объяснить, что ныне мерки совсем иные, но натыкался на стену непонимания. И так по целому списку вопросов.