Эта вторая глобализация, в отличие от первой, наносит прямой вред социальному прогрессу. Ее главная характеристика – подчинение «казино-финансам» и растущий разрыв между финансовым сектором и потребностями экономики и общества. Ситуация усугубляется от поколения к поколению, и соответственно растет беспокойство граждан. Развернутая в 1980-е годы неолиберальная повестка и роль в этом процессе, отданная крупным банкам, – вот те ключевые элементы второй глобализации, которые необходимо подвергнуть внимательному анализу.
Семидесятые годы с их стагфляцией[52], отменой Бреттон-Вудской системы (гарантировавшей в послевоенном мире фиксированные обменные курсы для валют), с экономическими последствиями войны во Вьетнаме и нефтяными кризисами ознаменовали конец эпохи. Приход к власти Маргарет Тэтчер в Великобритании в 1979 году и Рональда Рейгана в США в 1981-м ясно обозначил серьезную перемену в экономической политике на международном уровне. Политика предложения заменила политику спроса, по природе своей кейнсианскую, основанную на вмешивающемся в экономику государстве, чьи расходы призваны регулировать экономику и удерживать безработицу на слабом уровне.
Политика же предложения, напротив, по своему характеру неолиберальна, базируется она на дерегулировании экономической и финансовой сферы, а также на приватизации государственных компаний. Она сопровождается монетаристской политикой сдерживания инфляции. Предполагается, что якобы не зависимый от политической власти центральный банк будет контролировать денежную массу. В целом ожидается, что такая политика предложения создаст благоприятные условия для последующего экономического роста.
Такая политика дерегулирования привела к установлению некоторых негласных правил. Одно из них дает рейтинговым агентствам невероятную власть над экономикой; другое позволяет финансовым гигантам, считающимся «too big to fail», финансироваться на более благоприятных условиях, что фактически равносильно их субсидированию; третье возлагает на налогоплательщиков бремя по спасению этих финансовых институтов в случае, если они практически приблизятся к разорению.
Картельная ситуация, государственные субсидии и приватизация прибылей при обобществлении потерь – все это явно противоречит духу либерализма.
Что такое либерализм?
Мы намерены доказать здесь, что логика финансиализации экономики, свойственная современной глобализации, противоречит самим фундаментальным принципам либерализма, принципам, на которых экономика предположительно и основывается. Обратимся к таким авторитетным авторам-либералам, как Людвиг фон Мизес, Фридрих Август фон Хайек, Милтон Фридман и Адам Смит, чтобы они помогли нам разобраться в сущности либерализма.
Прежде всего фон Мизес на вопрос «что такое либерализм?» отвечает так:
Либерализм представляет собой доктрину, целиком и полностью направленную на поведение людей в этом мире. В конечном счете он не подразумевает ничего, кроме повышения материального благополучия людей, и напрямую не касается их внутренних, духовных и метафизических потребностей. Он обещает людям не счастье и умиротворение, а лишь максимально полное удовлетворение всех тех желаний, которые могут быть удовлетворены с помощью вещей внешнего мира[53].
Он далее пишет:
Существует широко распространенное мнение, будто либерализм отличается от других политических движений тем, что ставит интересы части общества – имущих классов, капиталистов и предпринимателей – выше интересов других классов. Это утверждение совершенно ошибочно. Либерализм всегда имел в виду благо всех, а не какой-либо особой группы[54].
На вопрос же, чем не является либерализм, фон Мизес отвечает: «Антилиберальная политика – это политика проедания капитала. Она предлагает более обеспеченное настоящее за счет будущего)»[55].
Фридрих фон Хайек со своей стороны ясно выражается против чрезмерного вмешательства государства в экономическую сферу и в целом по поводу того, чего должен избегать либерализм:
Правительство [должно быть] ограничено в своих действиях заранее установленными гласными правилами, дающими возможность предвидеть с большой точностью, какие меры принуждения будут применять представители власти в той или иной ситуации. Исходя из этого индивид может уверенно планировать свои действия. <…> Государство должно ограничиться разработкой общих правил, применимых в ситуациях определенного типа, предоставив индивидам свободу во всем, что связано с обстоятельствами места и времени, ибо только индивиды могут знать в полной мере эти обстоятельства и приспосабливать к ним свои действия[56].
Наконец, по Адаму Смиту, либеральное общество таково, что в нем
каждый отдельный человек <…>, разумеется, обычно не имеет в виду содействовать общественной пользе и не сознает, насколько он содействует ей. <…> Он преследует лишь свою собственную выгоду, причем в этом случае, как и во многих других, он невидимой рукой направляется к цели, которая совсем и не входила в его намерения; при этом общество не всегда страдает от того, что эта цель не входила в его намерения. Преследуя свои собственные интересы, он часто более действительным образом служит интересам общества, чем тогда, когда сознательно стремится делать это[57].
Иначе говоря, стремление к удовлетворению своих желаний способствует удовлетворению интересов всего общества. Ставшее знаменитым выражение «невидимая рука» иллюстрирует эту идею.
Говоря в целом, с конца наполеоновских войн и до Первой мировой проведение политики, вдохновленной либерализмом, создало условия для невиданного прогресса в области не только экономической, но и научной и социальной, и плодами этого развития смогло воспользоваться большинство населения.
Финансовая аристократия рядится в либеральные одежды
Весьма поучительно сравнить идеи, высказанные в приведенных отрывках, с нынешней ситуацией. Начнем с фон Мизеса.
«Либерализм, – пишет он, – всегда имел в виду благо всех, а не какой-либо особой группы». Распределение доходов позволяет измерить, в какой мере общее благосостояние стало (или не стало) общественным ориентиром. Интересна в этом отношении историческая перспектива. Согласно экономисту Томасу Пикетти, в США один самый имущий процент населения обладал в 1910 году 18% национального дохода. К 1970 году ситуация частично выровнялась, и тот же 1% получал уже не более 8%. А в 2010 году разрыв в доходах опять вырос и вернулся к показателю вековой давности: 18% доходов для 1% населения[58].
Если взять вместо 1% еще меньшую долю, порядка 0,001%, то разрыв по сравнению с Первой мировой войной станет еще более впечатляющим.
Кроме того, работы Томаса Пикетти основываются на налоговых декларациях, тогда как сегодня существование «налоговых гаваней», сложных финансовых продуктов и непрозрачных финансовых комбинаций облегчает сокрытие гигантских состояний. Во многих странах разрыв в доходах достигает воистину головокружительных, неслыханных размеров.
Случай США достаточно красноречив. Согласно данным Associated Press, в 2006 году самые высокооплачиваемые директора 20 хедж-фондов получили в среднем по 657 млн долл. Этот доход примерно в 15 тыс. раз превосходил среднюю зарплату этого года, тогда как еще в 1970 году разрыв между самыми высокими и средними зарплатами был порядка 30-40 раз. Доходы директоров спекулятивных фондов примерно в 18 раз выше средних доходов 20 самых высокооплачиваемых гендиректоров нефинансовых фирм, входящих в фондовый индекс акций Standard & Poor’s 500, что ясно отвечает на вопрос, в чьих руках по-настоящему сосредоточена власть.
Во Франции, для сравнения, зарплата президента достигает десятикратной официальной минимальной зарплаты[59]. В 2006 году Тьерри Демаре, председатель административного совета Total, получил примерно 3 млн евро, то есть в 2142 раза больше официального минимума.
В 2006 году гендиректор хедж-фонда Renaissance Technologies получил 1,5 млрд долл., то есть в 20 раз больше, чем самый высокооплачиваемый директор из всех нефинансовых компаний по индексу S&P 500 (в данном случае, директор Yahoo, который заработал 72 млн долл.). Через год, в 2007 году, кратность между этими доходами достигла уже 44 раз. Джон Полсон, директор одноименного хедж-фонда, заработал в этом году 3,7 млрд долл. (тогда как директор Oracle, в свою очередь, 85 млн долл.), что достигает 80 тыс. средних зарплат по стране.
К 2013 году по сравнению с 2007 годом разрыв еще более усугубился. Каждый из 20 самых высокооплачиваемых директоров хедж-фондов получил в среднем 1,1 млрд долл., то есть 25 тыс. средних зарплат, и в 33 раза больше, чем 20 самых высокооплачиваемых гендиректоров нефинансовых компаний, входящих в индекс S&P 500, получивших в среднем по 33 млн долл. В том же году Джордж Сорос, председатель хедж-фонда Soros Fund Management Renaissance Technologies, побил все рекорды, заработав 4 млрд долл., то есть примерно в 52 раза больше, чем Ларри Эллисон (Oracle), наиболее высокооплачиваемый из гендиректоров нефинансовых компаний, получивший 76,9 млн долл.[60] Таким образом, Джордж Сорос получил в 2013 году примерно 87 тыс. средних зарплат.
Согласно либеральной логике, такие астрономические вознаграждения еще более проблематичны и несправедливы, если они сопровождаются тяжелыми убытками для акционера и налогоплательщика. Так, Брэди Дуган, глава Credit Suisse до марта 2015 года, за восемь лет на этом посту заработал 160 млн швейцарских франков, тогда как за этот период курс акций банка упал на 70% и банк должен был выплатить США в 2014 году рекордный штраф в 2,8 млрд долл. за уклонение американских клиентов от уплаты налогов. И бремя этого штрафа легло не только на акционера (и в какой-то степени на клиента), но и на швейцарского налогоплательщика, поскольку эта сумма была частично списана с налогов самого банка! Ситуация не улучшилась с преемником Брэди Дугана, Тиджаном Тиамом, получившим 19 млн франков за второе полугодие 2015 года, тогда как между июлем 2015-го и июлем 2016 года акция банка утратила еще 60% стоимости!