Небольшой город, танцы с огнем и ее первая серьезная роль дочери милорда Кальяса опалили тело пламенем и так же быстро потухли. В носу защекотало от дыма, и захотелось чихнуть.
Долгой дороге и яблоневому саду хотелось вслед помахать – непроизвольно она пошевелила пальцами, путающимися в ткани платья.
Песня Альваха сорвалась с губ прежде, чем Адалин вспомнила ее. Принцесса чувствовала, как гудит горло. Она снова поет.
Мурусвальд всплыл в памяти с шумом водопада, закладывающим уши. От него хотелось бежать, только бы никогда не слышать, но при этом Ада жаждала окунуться в те воды еще раз, чтобы почувствовать чужие пальцы на мокрой спине. Воспоминания уходили, едва удерживая ее на ногах.
Горная тропа была темной ночью, в которой легко заблудиться, а дом лорда Маркуса – луной, что, отвлекая, загоняет в пропасть. В этих воспоминаниях она тонула, с трудом находя силы плыть к берегу. Горячка опалила кожу, но тут же исчезла.
Воспоминание о поцелуе стало высокой стеной, которую никак не обойти – куда ни брось взгляд, всюду сплошной камень. Ресницы принцессы затрепетали, Адалин почувствовала, как горят губы.
Выдох был прерывистым, раскрывающим мечту продлить ощущение поцелуя хоть на секунду. Пусть стена останется – ради этого воспоминания она и отдаст жизнь. Только бы жили те, кто смог подарить ей, пусть и недолгое, счастье. Особенно Винсент – он мог бы жить с ней, но выживет и один.
Адалин шагнула навстречу слепящему свету, ни о чем не жалея. Ее встретил едва различимый шум.
Советник явился к храму стремительно, как и король, и чаши весов вновь колыхнулись, не зная, в чью сторону перевесить. За спиной Габора шествовали тысячи воинов. Леверн, приметив ворона, досадливо выругался. Советника отделяли от короля ряды воинов, и Габор не спешил обгонять всех и пачкать руки в крови. Он прибыл к храму победителем, пусть уже и потрепанным, – похоже, Маркус все же смог доставить Габору неприятности.
Рыцарь уже давно потерял в толпе своих друзей – Ада и Винсент ускользнули, когда люди Габора вернулись ко второму входу в храм, и Леверн не жалел сил, пытаясь их догнать. Раз пришли вместе, то и следовать нужно до конца. Не прошло пары минут после их исчезновения, как убежал и Альвах, вызвав едкое раздражение, – друг, не обратив внимания на его просьбы, бросился к храму напролом, устилая дорогу поверженными врагами. Аль рвался к святилищу, думая только об Адалин, и Леверну впервые за долгое время захотелось попросить Санкти уберечь брата. Но, как ни пытался Леверн прорваться следом, каждый раз его останавливала чужая армия, которой не было конца.
Секунды уступали минутам, но ничего не менялось – только меч отнимал все больше жизней. Рыцарь собрал всю свою волю в кулак – умирать, не дойдя до цели, он не собирался. И вовремя – занесенный над его головой клинок спешил избавить светлую голову от мыслей. На поле боя совсем не чувствовалось течение времени – каждая секунда кому-то стоила руки, а кому-то жизни. Численный перевес принес свои плоды, и в какой-то миг Леверн понял, что они выигрывают.
Небо стремительно светлело. От тел, пылающих ненавистью, становилось жарко – азарт и жажда крови застили глаза многим, стирая границы человечности. Увлеклись даже воины короля – рыцарь видел, как растягиваются в победной улыбке их губы, когда очередной враг замертво падает на землю. Леверн не сразу понял, что оказался подле монарха – ему стоило немалых усилий остановить свой меч, чтобы, обознавшись, не проткнуть короля. Антоний, спешившийся еще в начале сражения, в силе не уступал своим воинам. Увидев рыцаря, он остановился – лицо Леверна показалось ему знакомым.
– Ты – внук Ролло, – вспомнил монарх, и лицо его приобрело серый оттенок.
Рыцарь кивнул, быстро склонив голову.
– Служу Вашему Величеству.
– Ты получил письмо?
Что-то в голосе короля заставило Леверна насторожиться.
– Письма не всегда находят тех, кто скрывается. Я сопровождаю вашу дочь. – Леверн не понимал, почему монарх этого не помнит, ведь Антоний лично следил за отбором людей в процессию.
– Моя Ада… – Антоний закрыл глаза и покачнулся. – Я последую за ней. Но для начала добуду для дочери его голову.
Леверн не раз видел, как во время сражения преображаются воины. Недаром вдохновляющие речи перед сражением так ценились – когда воины знали, за что сражаются, они чаще вырывали победу. Как только его величество произнес имя дочери, он буквально наполнился силой – настолько крепкой была любовь отца к своему ребенку, – и рыцарь тут же поверил, что Антоний сможет разорвать Габора в клочья одними руками.
Король кинулся в толпу с яростным криком – несколько воинов в ужасе отскочили от монарха, уступив ему дорогу. Леверн, вытерев рукавом струящийся по лбу пот, последовал за его величеством. На мгновение ему почудилось, что среди воинов, с которыми уже сражался король, мелькнула русая коса Клер. Рыцарь бросился было к ней – он не мог поверить, что она, несмотря на обещание, полезла в самое пекло!
«Не могла, не могла… Мне показалось», – уговаривал себя Леверн, отражая атаки противника. Опрокинув наземь худого мальчишку, который не дотягивал ему даже до плеч, рыцарь вновь оглянулся. Повсюду сражение, блеск стали и кровь, которой больше, нежели воды в озере. Клер же нигде не было.
Король тем временем жаждал добраться до Габора. Леверн считал затею правителя удачной – если убрать с дороги вожака, стая в панике разбежится. Однако кровожадные мысли отошли на второй план, когда рыцарь сумел догнать монарха – увиденное остановило его. Его величество склонился над телом мужчины, в котором Леверн узнал Феликса. В груди старого рыцаря покоился меч короля, но Феликс схватил Антония так, словно тот мог спасти его от наступающей смерти. Король склонился, и Феликс прошептал ему на ухо несколько слов – на лице Антония отразился ужас. Голова рыцаря безвольно повисла на шее, и он закрыл глаза в последний раз.
Леверн никак не мог поверить, что король убил его. Антоний бережно уложил тело предателя на землю, а рыцарь боялся увидеть его лицо, боялся запомнить – в голове отчетливо нарисовался похожий сюжет, только вместо короля был сам Леверн, а Альвах испускал свой последний вздох. Король оставил свой меч в теле Феликса и поднял клинок рыцаря. Его цель – Габор. Сколько бы ни было вокруг людей, Антоний знал, что доберется до виновника его несчастий и советник заплатит за то, что отнял у него не только дочь, но и преданность друзей, поклявшихся отдать жизни, служа ему.
Антоний добрался до Габора уже весь в крови, а отнятые жизни перьями складывались в серебряные крылья, сияющие за его спиной, пусть увидеть их мог только безумный. Смерть шла вслед за монархом, протягивая руки к дарам, которые он для нее оставил, и желая забрать душу самого палача. Перо его жизни, без сомнения, было ярче всех, какие она только видела, хотя, возможно, перо умирающей в храме девочки затмит сиянием короля.
Антоний не желал разговаривать с предателем – он напал на Габора сразу. Леверн остановился позади монарха, готовый прийти на помощь своему правителю, если потребуется.
– Вы сегодня не первый, кто желает моей смерти, Антоний. Но я определенно последний, кого вы увидите. Как вам мои подарки, впечатляют? – Габор обвел рукой лес вокруг, легко увернувшись от выпада короля. Антоний уже устал от сражений, и советник прекрасно понимал это.
– Подарком… станет… твоя смерть. – Его величество тяжело дышал и едва держался на ногах. Мир перед его глазами утратил краски – монарх видел лицо противника сквозь густую алую пелену. В короле закипала невиданная доселе ярость – он желал врагу смерти, настолько лютой, что даже старые воины после не смогут перечислить все ужасы, которые доведется испытать Габору в последние мгновения жизни.
– Антоний, – протянул Габор с чувством превосходства. Раньше он гордился тем, что может манипулировать королем, сейчас же преимущество над жалким монархом было столь очевидным, что не стоило и упоминания. Согнать с трона падаль отныне казалось ему благородным делом.
– Твоя дочь и лжепринцесса уже мертвы. В воздухе витает запах крови, монахи покинули храм – значит, ритуал состоялся именно так, как я запланировал. Неужто не слышишь? В честь покинувшей этот мир души гудит, кажется, сам воздух.
Габор откинул голову назад, чтобы вдохнуть поглубже, и Антоний попытался было воспользоваться моментом. Он уже занес меч над головой советника, но Габора тут же заслонили его воины. Леверн был готов защитить короля, как и стражи, которые обступили монарха, но Антоний приказал не вмешиваться.
Сколько воодушевления было на лице у советника! Леверн всерьез подумал, что Габор тронулся умом – кто, имея здравый смысл, будет так радоваться непонятному звуку? Однако что-то было в его поведении, какая-то бесконечная уверенность в своей правоте; словно он был тем самым взрослым, который пугает детей историями о несуществующих чудищах: дети верили, а взрослый прятал довольную улыбку – они все повелись на обман. Габор как будто вот-вот собирался рассказать, почему дети вокруг него глупы.
Но монолога советника Леверн не дождался – храм исчез в ярком свете, внезапно осветившем лес, и озеро пошло волнами, да такими, что вблизи стоящие воины в панике отскочили подальше. Глаза ослепило, и рыцарь упал на землю.
Голоса эхом отбивались от стен, пением разносились по залу и поглощались водой. Адалин побежала, чтобы поскорее оказаться в зале для жертвоприношений. Но, когда она в него влетела, мраморный пол словно исчез – Ада едва не рухнула на колени от увиденного. У стен, склонив в почтении гладкие головы, стояли монахи. Их лица выражали высшую благодать – монахи верили в то, что вершат правое дело, ставя свою волю превыше другой.
В противовес их отстраненности у противоположной стены бился в крике Евандер, и Адалин приложила здоровую руку к сердцу, ощущая, как разрывает его на части крик мужчины. Евандера сложно было узнать – его искаженное мучением и отчаянием лицо казалось дикой гримасой, в которой едва угадывались человеческие черты. Страж лежал на руках, и его движения были странными – Адалин видела, как Евандер тяжело поднимается на колени, цепляясь за что-то невидимое, а после вновь сползает, будто не в силах выпрямиться во весь рост. Однако голос, который пронесся по залу, быстро заставил принцессу забыть о пленнике – под каменной чашей лежала Агата. Среди холодного мрамора и высоких стен она выг