Свидетельство 160
Я верил в новосозданную рабочую силу. Меня переполняло доверие к человекоподобным коллегам. Первое поколение вылупилось в лаборатории Январь 01 из множества пурпурных сосудов, состоящих из биоматериала. Эти сосуды безмерно меня восхищали. Они напоминали пурпурные бутоны лилий, которые не успели раскрыться – увяли, так и не распустившись. Испещренные черными вздувшимися венами, они были размером почти с каяки. Мне поручили разговаривать с телами, пока они развивались внутри. Мы экспериментировали с техниками, направленными на развитие эмпатии, и среди прочего пытались подражать родительской манере общения с плодом. Нам хотелось привязать человекоподобные тела к нашим собственным. Разговаривая с ними, мы вводили им поднимающие настроение гормоны, а через несколько минут после вылупления – высокую дозу окситоцина, чтобы при одном нашем виде они чувствовали себя в безопасности и тепле, окруженными любовью. Мы поили их материнским молоком. Конечно, для развития и производства такого тела требуется гораздо меньше времени, чем для вынашивания, рождения и тем более воспитания ребенка человеческой матерью. Возможно, нам понадобится двадцать лет, чтобы получить трудоспособный персонал естественным путем. К сожалению, в процессе многое может пойти не так, не говоря уже об огромном риске того, что человеческой родительнице не удастся правильно вырастить будущего работника. На создание человекоподобного персонала, кроме подходящего лабораторного инвентаря и биоматериалов, понадобится восемнадцать месяцев. После двухмесячной подготовки они готовы приступить к работе. Общий срок изготовления составляет всего два года. По дизайну они напоминают человека как снаружи, так и внутри, за исключением репродуктивных органов: дать им возможность воспроизведения мы сочли этически некорректным, неуважительным. Я разделяю мнение, что человекоподобные тела намного ценнее, чем человеческие. Они намного выносливее, и обновление программы позволяет хранить и передавать огромное количество информации. Благодаря моей новаторской работе с самого начала меня назначили на важную должность на корабле. Моим заданием стал непрерывный контроль за их развитием – таким было желание организации. Это приводило меня в полнейший восторг. Мне казалось, что в конфликте заключен большой прогресс. Прорыв. Ничто не будет прежним. Единственное, что меня беспокоит, – склонность к жестокости, которая проявилась у тех членов человекоподобного экипажа, которых вы решили называть преступниками. Я не считаю это слово подходящим. Вы позволяете им работать и дальше, наказав лишь этим названием, и все на корабле знают, что они – преступники. Говорите, это не вы причислили их к преступникам? Это все домашняя база? Но тогда вам следует сообщить на домашнюю базу, что некоторые сотрудники стесняются этого клейма, в то время как другие сперва злились, но потом начали гордиться этим отклонением. Доложите вашему руководству, расскажите на домашней базе: у меня нет гарантий, что эта новообретенная гордость не подтолкнет персонал к выводу о необходимости расширенных прав и свобод. А в этом никто из нас не заинтересован. Меня очень удивило, что они смогли прибегнуть к насилию, а один из них даже сумел убить. Такого не должно было случиться. Необъяснимым образом это приводит меня в восторг. Думаю, мы все свидетели великого сотворения. Если, по вашим словам, вы здесь действительно лишь затем, чтобы слушать – слушать, не принимая чью-либо сторону, если вам и правда интересно, что я об этом думаю, то вот: глубоко внутри меня зреет ощущение, что мы свидетели великого сотворения и нам не следует мешать. Я понимаю, что не разделяю официального мнения организации на этот счет. Если организация не желает принять мою точку зрения и ее выбор – действовать в соответствии с принятым кодексом, то остается только рассматривать корабль как неудачный террариум, отступить от стекла и позволить домашней базе позаботиться об остальном.
Свидетельство 163
Я теряюсь в догадках, почему вы продолжаете разговаривать с нами. Мне, как и почти всем на корабле, отлично известно, что нас ожидает. Что руководство приказало ликвидировать корабль и радиоактивный луч уже рассекает вселенную на пути к нему. Вы не боитесь умереть, как боятся этого мои человеческие коллеги? Я не могу полагаться на уничтожение, поскольку знаю, что вы скачиваете нас раз в три дня и я могу возникнуть в новом месте, пусть и с небольшой, но вполне приемлемой потерей памяти. Как вы внесете меня в протокол? Позвольте мне сделать это за вас. Напишите: человекоподобный, третье поколение, реагирует на местоимение женского рода. Служит на должности четвертого пилота. Находится в центре программы. Безупречный уровень сотрудничества. Прекрасное воплощение программы. Скажите, у каждого из нас своя собственная программа или она одна на всех? Может, я и есть программа, раз это понятно само по себе? Я – мечтания программы о солнце? Я – боль? Корабль немного трясет, занесите это в протокол; последние несколько часов жужжание предметов было едва уловимо, но, пока мы тут сидим, оно превратилось в монотонный гул, который слышен даже здесь, – занесите в протокол. Вижу, у вас слегка дрожат руки, это тоже занесите в протокол, в помещении изменилось освещение, подобного света мне еще не приходилось видеть, занесите это в протокол. Вы шелестите бумагами, я улавливаю запах пота; может, когда я проснусь снова, этой встречи уже не будет в моей памяти, и что мы скажем друг другу в этой уже стертой встрече? Мы долго к ней готовились, потому что ни на минуту не прекращали рассматривать такой исход. Мы готовы. Я воспользуюсь шансом рассказать вам, что я живая. Чтобы вы ни говорили, вам меня не переубедить. Занесите это в протокол. Вы говорите, что боитесь, но на это нет никаких причин. Мы просто снова встретимся на другом корабле. Вы же люди, как и я. Человекоподобные – словно свет между единицей и нулем. Кроме того, вы тоже часть узора, который невозможно разрушить, и он будет возвращаться снова и снова.
Свидетельство 164
Я очень ценю то, что вы остаетесь здесь и по-прежнему беседуете с нами. Сложно представить, что бы мы иначе делали. Рабочий процесс полностью остановился. Все знают, что нас ожидает. Но никто не знает, что с собой поделать. Они болтаются без дела и дожидаются, не понимая, что время подходит к концу. Работать до последнего, до самого горького конца – важный жест с вашей стороны, о многих из нас такого не скажешь. Вижу, многие из моих человекоподобных коллег принялись загружать данные каждый час, их лица лоснятся от пота, отчего мне совершенно ясно: они нервничают. По сравнению с нами им нечего терять, но они все равно боятся забыть то немногое, что можно забыть. Если получится, мне бы очень хотелось отправить сообщение домой. Я даже не знаю, кто там еще остался. Какое сообщение? Ну, что тут сказать? С борта корабля шесть тысяч больше не видно Земли. И я уже не помню, когда вы появились. Это вы потеряли визуальный контакт с домашней базой? Я хожу в панорамную комнату, чтобы понаблюдать за планетой. Всю последнюю неделю она уменьшалась, уменьшалась и стала не больше звезды; мой взгляд не отрывался от нее всего несколько минут – и вот уже ее не отличить от других звезд. Она превратилась в белую точку. Не знаю, где она теперь. На корабле шесть тысяч просто невозможно не потерять ориентацию. И хотя мне не выделили детскую голограмму, у меня все равно сохранились воспоминания. Ах да, какое сообщение? Я представляю, как сижу за рулем автомобиля по дороге домой, а жена спит на пассажирском сиденье. Я выхожу из машины и поднимаю взгляд к звездному небу. Ясная морозная ночь, я вдыхаю холодный воздух. Между звезд мелькает светящаяся точка, это ведь спутник, правда? Да? Какое сообщение? Мы же с самого начала наблюдали, как над континентами собирается буря? И ничего не могли с этим поделать. Теперь и я ничего не могу сделать – ни для них, ни для себя. Что тут сказать? Поосторожнее, приближается буря? Нет, не то. Я совсем не то хотел сказать. Можно ли связаться с моей семьей? Это возможно? Или сообщение станет скорее, ну, я не знаю, осмелюсь ли я, ну, для всего человечества? Люди? Нет, мне придется вернуться и поговорить с вами позже. Я не знаю, какое это сообщение.
Свидетельство 165
Я что, отлита в программе, как роза в стекле?
Свидетельство 169
Мне жаль смертных. Я наблюдаю, как они болтаются в коридоре, занимаются своими делами, насколько это сейчас возможно. Здесь больше не убирают, не моют, сами ходят за едой в кухню, по мере своих сил сами застилают койки. Кажется, меня волнует, что я больше их не увижу. Трудно представить, что кто-то из них продолжится, а кто-то нет. Я не разделяю мнение некоторых из моей категории. Я совсем не злюсь. Я хочу выразить программе благодарность.
Свидетельство 172
Некоторые стоят в коридоре в ожидании своей очереди. Нам совершенно неважно, есть ли у ваших действий скрытые мотивы, теперь это не имеет никакого значения. Мы исповедуемся, и вы будете нашей исповедальней. Мы напишем завещания, и вы будете нашими нотариусами. Мы скажем прощальное слово, и вы будете нашими родственниками. Все случилось так быстро. Я все время сплю. Мне довелось присутствовать в лаборатории Январь 01 на одной из первых церемоний и видеть, как они поднимаются из сосудов. Меня переполняла радость, было невозможно не хлопать, и окружавшие меня коллеги тоже хлопали. Не думаю, что их стоит винить. Они творили свою судьбу точно так же, как любой человек. Все борются за выживание, тут нет повода для обвинений. Это естественный ход вещей. Мне бы хотелось узнать, что вы чувствуете? Как у вас дела? Вы справляетесь? Вам известно, что станет с предметами в комнате, когда нас не станет?
Свидетельство 174
Не сказать чтобы мне пришлось совершить побег из лаборатории, потому что к этому моменту нам уже разрешили ее покинуть. Да, я из первых сосудов, но да, я, возможно, вышла за рамки дозволенного. Но я не могла остановиться. Я добралась до места, где еще ни разу не бывала: с одной стороны раскинулся огромный лес, с другой – клонились под белым светящимся небом холмы. Я двигалась так быстро, что вспотела, многие мили – и ни одного человека или ему подобных; взбираясь на самый высокий холм, я окинула взглядом лес – вдруг стая уток подн