Обвиняющим тоном Джосика пыталась прикрыть желание объяснить себя Кублаху, а заодно и понять его отношения. Правда, до «объяснения себя» дело почти никогда не доходило: их разговоры вертелись вокруг личности Кублаха и того, как он предал Дона, их чаепития представляли собой непрекращающийся диспут, причем диспут этот был превосходный, то есть не такой, когда спорщики стараются во что бы то ни стало настоять на своей позиции и навязать ее оппоненту, – это был диспут не противников, но сторонников, пытающихся совместно разрешить общую трудность, на которую они глядят с разных сторон.
Они были предельно искренни друг с другом в этих беседах, проявляли ту самую «полную искренность», когда человек пусть даже и врет, но все равно изо всех сил пытается этого не делать.
Они безумно раздражали друг друга.
– Да, ты права, – признался однажды Кублах. – Обязательства перед обществом тут ни при чем, хотя я совершенно искренне верил, что такие обязательства есть. Откровенно говоря, я даже не совсем понимаю, что такое общество в строгом толковании этого слова.
– Жизнь не математика, – ответила Джосика, внезапно осознав, что говорит словами Дона и думает его мыслями, ей, Джосике, совершенно несвойственными, она давно отвыкла от них. – Жизнь не математика, в ней мало места точным определениям. А неточные можно крутить в любую сторону, правда?
Она была Джосикой, а не Доном, а с Кублахом часто говорила как Дон, сама себе удивляясь. В некотором смысле это был разговор Кублаха и – через Джосику – Дона, но с Доном Кублах так никогда не смог бы поговорить.
– Да, ты права, – отвечал Кублах. – Общество здесь ни при чем, это был мой собственный выбор. Не могу сказать, что мне было приятно – тут все сложнее, – но это была положительная эмоция, когда я держал Дона в своих руках.
Пауза, пауза, пауза, пауза… И злобный, истерический укус Джосики:
– Не ври! Тебе было просто приятно. Ты утолял свою зависть.
– Здесь все сложнее, – упрямо твердил Кублах, уперев хмурый взгляд в столешницу ярко-красную. – При чем тут зависть, что ты в зависти понимаешь?
– Сложнее, ха-ха, как бы не так! – Джосика, тогда почти трезвая, вдруг совершенно пьяно подмигнула ему. – Интересно получается, Йохо, правда? Чтоб оправдать гадость какую-нибудь – да то же предательство оправдать! – тебе нужны очень сложные объяснения, чуть что скажешь тебе, так по-твоему все не так, все «сложнее». А нормальные вещи, даже вот такие, про какие ты говоришь, что они с нестрогими терминами, объясняются всегда просто, их вообще объяснять не надо, и так понятно. Мир-то прост!
Без паузы, Кублах:
– Мир сложен!
Без паузы, Джосика:
– Мир прост! Даже в твоей любимой математике есть правило, что теория тем верней, чем она проще, сама слышала.
– Изящней, не проще. Это не одно и то же.
– Это одно и то же. Я права, а не ты со своими сложностями!
Паузы, всегда эти паузы. Они были мучительней, чем слова.
– И правильно, что предательство не включено в список грехов, – остро нацелившись взглядом мимо, в другой раз говорил Кублах. – Ты должен быть верен себе и своим близким, остальные тебя не касаются, а если коснутся, поступай с ними по своему разумению. Они тебе ничто. Ты их увидел, и они ушли, они умерли для тебя, ты их больше никогда не увидишь, а и увидишь, так не узнаешь, тебе нечего о них беспокоиться.
– Дон тоже для тебя умер?
– Конечно. Он был как восставший призрак, когда… Да что мне Дон, он сам по себе, я сам по себе, он появился, когда его совсем не осталось, он не нужен был мне, я ему ничего не должен. И не говори мне про нашу детскую дружбу, от этой дружбы у меня один горький осадок. Я и тогда не терпел насмешек, и сейчас не терплю.
– Ты его ненавидишь, вот и все объяснение, – сказала однажды Джосика. – И это не просто ненависть, это зависть.
– Вот ведь заладила: зависть-ненависть, зависть-ненависть! – возмутился Кублах. – Я вообще не думаю, чтобы я его ненавидел, вроде бы и не за что мне его ненавидеть. И уж точно это не зависть. Мы для этого слишком разные люди, да и вообще, я – человек независимый, я – самодостаточный человек.
– Самодостаточные не лезут в политику, – возразила тогда Джосика. – Ты не самодостаточный, ты – самососредоточенный человек, а это разные вещи. Вот этим вы с Доном и отличаетесь. Ты – для себя, он – для других. У него даже имя… Дон и донор – однокоренные слова. Он дает людям, а ты даешь только себе.
Кублах даже подскочил при этих словах, уж какая там пауза!
– Дает? Да он только разрушает, вот что он дает твоим людям, ничего больше! Ах, идеалист, ах, собой жертвует! Он и ему подобные – они только и делают, что разрушают! Да, зла они не хотят, сам знаю, не хотят, но приносят, причем обязательно и непременно приносят. И совсем не важно, что он жизни человеческие щадит, что он просто гений в своих расчетах, но это не оправдание, это, по сути дела, самый подлый обман, потому что те идиоты, которые им восхищаются и идут за ним, они не сумеют так рассчитать, не смогут, да и не захотят даже, вот уж они-то человеческие жизни щадить не будут. Их ничто не учит: ни история, ни собственные глаза! И если ты говоришь, что я не донор, так это мне комплимент! Со всеми моими, как ты говоришь, предательствами, со всем моим эгоизмом, со всей моей даже завистью, которой у меня нет, – ЭТО МНЕ КОМПЛИМЕНТ!
В другой раз Джосика вот о чем спросила его:
– А ты сможешь предать ребенка?
– Нет, ребенка я предать не смогу, – сразу ответил Кублах, неосознанно признавая тем самым возможность предательства для себя. – Это табу.
– Почему ж так сразу и табу? Ведь нет такого преступления, как предательство ребенка, ни в каких законах такого запрета нет, – возразила Джосика, выждав паузу, но совсем уже небольшую, безболезненную почти. – По твоей логике, ты вполне можешь.
До сих пор словом «вполне» она почти никогда не пользовалась.
– Могу, но не сделаю.
– Значит, есть на свете законы, которые нигде не записаны, но которых преступить невозможно?
На этот раз Кублах молчал так долго, что Джосика страдальчески наморщила лоб. Наконец он серо сказал:
– Значит, есть.
– Выходит, ребенка предать нельзя, а Дона – можно?
Кублах отрицательно замотал головой:
– Типично женская логика. Дон не ребенок.
– Ты в этом уверен?
В том, что Дон не ребенок, Кублах был уверен бесповоротно, он даже не понял вопроса Джосики. Поэтому он просто-напросто не ответил, занявшись чаем. Тогда Джосика, поняв, что это не пауза, а просто молчание, снова спросила:
– Что ты собираешься делать с ним, когда поймаешь?
Молчание немедленно превратилось в паузу, после которой Кублах, основательно поразмыслив, в конце концов ответил ей так:
– Я не знаю.
Удивительное дело, но тут свое слово сказал и Дом – обычно он таких вмешательств в беседы людей себе не позволял.
– Господин Кублах ошибся, – сообщил он глубоким почтительным баритоном, которым часто пользовался в приватных беседах с Джосикой. – Он знает, что будет делать.
Кублах изумленно и недоверчиво уставился на дверь, от которой донесся голос, – он сначала даже не понял, что это говорит Дом. Джосика же, не оборачиваясь, бросила раздраженно:
– Замолкни! Мы совсем не о том говорили. Мы говорили о Доне.
– Конечно, – растерянно подтвердил Кублах, не понимая решительно ничего.
– Конечно, – еще более почтительным баритоном подтвердил Дом.
«Мы говорили о Доне»… Стараясь скрыть недоумение, Кублах снова занялся чаем. Мы, видите ли, говорили о Доне. Как будто все эти дни они говорили о ком-нибудь еще, кроме него.
Кублах устал от этих разговоров о Доне, Джосика только этими разговорами и жила, хотя отношения с Доном у нее не складывались с той самой памятной для нее встречи в доме Фальцетти. Она почти не говорила с ним, да и он, имея возможность вызвать ее в любое время, этой возможностью почти не пользовался.
«Мне незачем говорить с ним, – так думала Джосика. – Если я Дон, то разговор с ним бессмысленен, лучше уж с самою собой. Если я Джосика, то я вообще с ним разговаривать не хочу – сначала он меня бросил, а потом устроил всю эту дикость. И даже если я что-нибудь третье, то все равно у нас нет общей темы для разговора».
Правда, через сведения, поступающие от Дома, Джосика всегда знала, где Дон и что с ним.
У Кублаха все обстояло наоборот. Он, как известно, имел с Доном постоянную связь и довольно часто говорил с ним, причем – то ли от безысходности собственного положения, то ли под влиянием чайных бесед с Джосикой – он чем дальше, тем меньше касался темы «вот сейчас поймаю-схвачу-скручу-уволоку», а даже если и заговаривал об этом, то без неприязни, скорее это были философствования на тему об охотнике и жертве, преследующем и преследуемом. Разговоров о детской дружбе и предательстве ни тот ни другой не начинал никогда.
Зато о том, что происходит с Доном и вокруг него, Кублах знал меньше Джосики, хотя при желании мог бы узнать от Дома столько же, сколько и она, – но не узнавал, не хотел просто, не задумывался даже на эту тему. Дон жив (о его смерти персональный детектив Кублах узнал бы первым), он здесь – этого достаточно.
– Что ты сделаешь с ним, когда поймаешь?
Ответ был настолько очевиден, что вопрос казался почти риторическим. Как что? Естественно что! При поимке следует незамедлительно доставить Дона по назначению, здесь никаких разночтений нет и быть не может совершенно. Правда, пока есть некоторые беды с доставкой по назначению, да и с поимкой тоже пока не складывается, но и они, в общем-то, разрешимы – чтобы поймать, надо ждать, а поймав, хранить Дона поблизости, озаботившись единственно обеспечением жизненных потребностей тела, пока не представится случай вырваться с планеты.
Но на самом деле теперь все стало сложнее. На самом деле отношение Кублаха к этому почти риторическому вопросу в точности соответствовало тому, что он ответил Джосике, когда она спросила его, как он собирается поступить с Доном.