Ничего не могу сказать по тому поводу, зачем в отношении Эми была использована такая древняя, фактически первобытная и такая, по сути дела, ненадежная процедура, когда есть методы намного современней и безотказней. Остается произнести типовую формулу, от которой уже оскомина, – моторола непознаваем.
Фактически то, что сделал моторола, можно назвать коррекцией сознания или перезагрузкой памяти. Но как бы это ни называть, все сводится к тому, чтобы для начала лишить человека памяти, внедрить глубоко в его подсознание боль, страх и непреодолимое стремление подчиняться, а затем на то место, откуда была вынута память, поставить такую же, но должным образом подчищенную и исправленную. Или вообще другую.
А с Эми сделали вот что. Его зверски избили, просто изуверски избили, приговаривая при этом: «Потому что ты избранный!» Эми не знал, кто его избивал, даже вопросом не задавался таким, не до того было, но, вообще-то, если бы его спросили, то без всякого сомнения ответил бы, что камрады, потому что некому больше.
Грозный Эми, теперь уже совсем не грозный и даже вообще никакой, еле помнящий, что его зовут Эми, плыл в пустоте. Это такое образное выражение, потому что нигде он, конечно, не плыл, а вообще-то просто сидел на кровати, причем не на какой-нибудь, а роскошной, она ему так нашептывала, и он даже понимал, то есть мог понимать то, что она ему нашептывала, просто после избиения и всех последовавших действ над ним не хотел. Внутри не было ничего, вот та самая пустота, и сквозь нее почти невидные, несущиеся вверх какие-то то ли здания, то ли статуи, то ли торсы человеческие, трудно понять – все это так смутно, что и не разглядеть, но как раз разглядывать-то и не хотелось. И еще музыка сидела внутри – притихшая, но ждущая своего часа. Все в Эми, что еще оставалось от него, сидело тихо и ждало своего часа. Скажем так, безнадежно ожидая итогов своего ожидания.
Правильнее было бы сказать, что в нем роилось ожидание неизбежного, а это неизбежное заключалось в некоем неизбежном визите, которого он не то чтобы боялся, а попросту не хотел, потому что смертельная обработка сделала его смертельно усталым: он уже просто вообще ничего не хотел.
Возвращаясь к предыдущему, с Грозным Эми сделали вот что: его постарались перезагрузить, именно как вы, в вашем каменно-электронном веке, стараетесь перезагрузить компьютер, если он неправильно работает. То есть даже не так, в данном случае речь, если уж на примере компьютеров (простите за примитивность), идет о переинсталляции операционной системы, с тем только условием, чтобы основные настройки остались прежними, а то всё ни к чему. Чтобы человек, получившийся в результате такой процедуры – варварской, не варварской, на самом деле, какая разница? – получился вполне вменяемым и даже почти таким же, каким был прежде. Но перезагрузка производилась моторолой в такой варварской, принципиально несовременной манере, настолько несовременной, что возникает даже подозрение: а уж не опередил ли моторола то время, в котором он жил?
Нет, не подумайте, все телесные последствия избиения: кости, переломанные почти до единой, выбитые глаза… но, впрочем, оставим это неаппетитное перечисление – там много было чего, отбивающего аппетит, – мгновеннейшим образом исправили. Грозный Эми на вид был тем же самым Грозным Эми, что и до избиения, даже еще лучше и здоровее, но вот в ментальном смысле он стал почти полная табуля раса. Что-то такое едва-едва ворошилось внутри, но было оно настолько ничтожное, что даже и говорить незачем. Но, повторимся, он ждал часа страшного и таинственного визита, и вот – этот час настал.
Как яд в коктейле, растворилась дверь, вошел сквозь нее, немножко струясь, некий вьюнош – Эми один раз видел его, но думал, что во сне, поэтому узнал сразу. Светлые, чуть растрепанные волосы, детский взгляд, «здравствуйте, вот и я. Мы продолжим, если вы не будете возражать». Уселся напротив. Посмотрел вопрошающе. Эми и возразил бы, но сил не было.
Вьюнош тогда сказал:
– Ты должен восстанавливаться, сейчас тебе плохо, потом будет хорошо, но так было надо. Ты не понимаешь, но я и не хочу, чтобы ты понимал. А ты и сам не хочешь, ведь правда?
Эми посмотрел только, не было сил на большее, да и не хотелось никаких сил.
– Ты дозрел, – вьюнош вдруг широко, очень обаятельно улыбнулся. – Сейчас мы тебя будем восстанавливать. А если точней, создавать заново!
«Вот этого я как раз больше всего и не хочу», – сказал бы Эми, но даже этого – не хотеть – он не хотел. Он просто смотрел и почти ничего не видел. Восклицательный знак отрицания мелькнул и пропал, и не запомнился даже.
– А вот это вот совершенно и не важно, хочешь ты или не хочешь, – хохотнул вьюнош, угадав его неродившуюся мысль, и от этого хохатывания на секунду стал похож на старого злобного хрыча, причем очень влиятельного, а потом снова засимпатичился и воодушевленно воскликнул: – Человека из тебя делать будем!
«Ох», – сказал бы Эми, если б хотел сказать.
– Эй-эй-эй-эй-эй! Сюда-сюда, мои дорогие! – Ну такой был привлекательный тот вьюнош, что тут кто хочешь растрогается.
Дверь опять растворилась, сквозь образовавшийся проход вбежали какие-то механизмы, похожие на собак, но утрированные под железо просто до непристойности, стали вокруг Эми круги совершать, отчего Эми стало нехорошо. То есть вскорости даже хорошо стало, тут уж что, но в прежней своей кондиции он был словно как бы и мертвый, ничего не хотел, просто себе сидел и ничего не хотел делать – ни думать, ни есть, ни естественные отправления отправлять, – а теперь вот как бы чего-то даже и захотел, он лишь не мог понять, чего именно.
Как только это случилось, механизмы дружно фыркнули и тут же умыкнули в проем, но проем не зарос, дверь не затворилась, вьюнош все так же сидел перед Эми, очаровательно привлекательный, и что-то там себе говорил, Эми особенно не вслушивался, потому что вслушивался в новые ощущения, и это отнимало все силы.
– Послушай, – сказал вьюнош. – Ты уже слышишь, я знаю. – Это была правда, но Эми почему-то предпочел притворяться, что он не слышит.
Сказал вдруг вьюнош:
– Тут я осмелился и старого друга к тебе привел. Может быть, ты хоть его вспомнишь?
И вот тут-то, будто втолкнутый в комнату пинком под зад, в дверной проем вбежал встрепанный и донельзя возмущенный Фальцетти.
– Это что ты тут себе позволяешь? – заорал он неизвестно кому, потому что явно в той комнате никого, кроме Эми, не наблюдал, а очаровательного вьюноша для него словно и не существовало, но заорал так, будто бы кричал именно этому вьюношу. – Это что ты тут выделываешь такое? Я тебе кто, просто так, что ли? Впихнул меня сюда… ой, кто это?
В этот миг Фальцетти узрел наконец Эми. Вьюнош благосклонно очаровывал окружающее пространство. Фальцетти сначала недоверчиво повел головой, потом прищурился, будто приглядываясь, потом наконец сказал:
– Ах ты гаденыш! Так это ты. А я-то думал, куда пропал… А ты вон где теперь! И вот в каком виде. И, ты знаешь, этот вид мне очень приятен. Спасибо, моторола! Очень большое спасибо, он в меня камнем кинул, а теперь он мой. Вот уж спасибо так спасибо! Ну, вот я тебя сейчас!
Вьюнош был благосклонен и улыбался.
Эми не узнавал этого человека, что перед ним стоял разъярён. То есть вроде как бы даже и узнавал, но совершенно не помнил. Какой-то старый урод, что он тут делает?
Похабно раскачиваясь, вытянув вперед руки с пальцами скрюченными, все руки в пальцах, Фальцетти направился к Эми, типа «ох, я тебе сейчас».
Эми слабо отшатнулся, и это было первое, пусть неосознанное, но действие, которое он совершил после избиения и последующих, таких же малоприятных, процедур. Его это отшатывание обрадовало, словно изморось после удушающей жары, он начал хоть что-то, хоть в малейшей мере соображать.
– Воу-воу-воу-воу! – вскинув руки, предупреждающе закричал вьюнош. – Поосторожнее, пожалуйста, с будущим главным человеком моего мира! Я ведь просто вас познакомить решил, а вы сразу душить. Как-то нерелевантно!
Фальцетти даже присел от таких слов, истово озираясь.
Тем временем, в котором он успел хорошо пожить, Фальцетти, истово поозиравшись, тихонько спросил:
– Моторола, зачем ты меня сюда привел?
– Вы не расслышали, наверное, дорогой Фальцетти, я решил познакомить вас с будущим главным человеком нашего с вами мира. Я, помнится, представлял вам его, но вы воспротивились и согласия своего не дали. Теперь, если вы не возражаете, я попробую обойтись без вашего согласия, поскольку вашего согласия здесь уже и не требуется. Не имеете вы доступа в дом Фальцетти, где расположен небезызвестный вам Инсталлятор.
– Гомогом! – прорычал Фальцетти.
– Ох, как вы забывчивы, дорогой Фальцетти. Вы же сами его переименовали в Инсталлятор, разве не помните?
– Помню! – Фальцетти просто рычал от гнева, при этом испуганно поводя глазами, что, конечно, несколько нарушало единство образа. – Все равно гомогом!
– Хорошо, – вьюнош был исключительно толерантен, или, как это у вас говорится (вот уж век-то у вас дурацкий!), политически корректен. – Гомогом так гомогом. Но согласитесь, вы и к гомогому сегодня доступа не имеете.
Фальцетти, сумасшедший совершенно – обратите внимание, человек, сумасшедший не только по нашим с вами меркам, а и даже по меркам самого моторолы, – был разумным, глубоко чувствующим и даже, извините, более того. Это, конечно, не важно, потому что все равно он был сумасшедшим, но все равно!
Поэтому он, естественно, возмутился.
– Ах ты, – говорит, – существо ты нехорошее во всех смыслах, вот сидит передо мной враг всей моей жизни, он меня камнем в спину, а я не могу до него дотронуться, потому что ты, видите ли, запрещаешь. Да кто ты такой, ва-абще-то? Да ты железяка простой, я таких могу тысячами наизобретать, потому что я Фальцетти, Джакомо Фальцетти, а не просто так, я этот мир устроил, слышишь, ты, я устроил, гомогомом своим устроил, я, и никто иной, а ты здесь просто по должности за порядком следишь, и не более того. Ниболеетаго!