– Эй! – крикнул Кублах изо всех сил возмущенно. – Что здесь происходит?!
– Ой! – не столько с испугом, сколько досадливо воскликнул тридэ. – Опять вы. Я думал, вы надолго ушли, в этом доме все уходят надолго.
С этими словами тридэ горестно всхлипнул и без всяких извинений исчез. Что-то булькнуло справа, на прикроватном столе. Не дожидаясь прихода паники, Кублах выскочил в коридор.
Может, оно и не было никакого бурления в доме Фальцетти, но уж точно все было не так в этом доме. Не так было с этим тридэ, хотя Дом доходчиво объяснил его появление, но Кублах, ничего в этом деле не понимая, интуитивно чувствовал, что и с объяснением что-то не то, да и тридэ не тот, какой-то уж очень издевательский и живой. Не так Дом разговаривал, как обычно: нервозность шла от этого разговора, разило прямо нервозностью, это был совсем незнакомый Дом. Не такой была даже потрясающая пустота дома Фальцетти, к которой Кублах так привык за те дни, что скрывался здесь от убийц, которая была уютной и располагающей, которой ему так не хватало все эти годы… да что годы – десятилетия! Десятилетия переполненности пространства. «Надо будет это запомнить, – подумал Кублах, – это хорошо сказано, это можно будет использовать в каком-нибудь политическом стекле». И тут же себя одернул: какое, к черту, стекло, когда здесь кровью пахнет, насилием, кровью и сумасшествием! Пустота, словом, тоже была другой, если и не враждебной, то уж явно не дружественной, пусть не мертвой, но и не живой тоже, чужой была эта новая пустота.
Джосика тоже не была исключением – вот, Джосика!
Кублах даже остановился, он обнаружил, что идет куда-то – бесцельно, однако с таким видом, будто целенаправленно.
Джосика! Он сразу должен был заметить, что в последние дни с ней происходит что-то не то. Она снова начала больше пить, но не это было странностью, это было ожидаемо, ей давно надо к Врачу, странным было то, что у них кончились чаепития.
Он привык к ним, чаепития стали для него почти обязательным ритуалом, а Джосика в последнее время стала ими манкировать. Дня за три до того, как он попытался покинуть дом, он чуть ли не силой утащил ее в комнату, которую для себя назвал «чайной»; она больше не заговаривала о предательстве, она вообще почти не говорила, просто сидела вялая, прихлебывая напиток, поглядывая на Кублаха странно, будто на незнакомца…
С ней явно происходит что-то не то!
Он шел все так же бесцельно, дом казался ему огромным лабиринтом – столько пространства просто не может уместиться в таком сравнительно небольшом здании, и это тоже было странно, и это тоже было не то. По пути он открывал каждую встреченную дверь, он все ждал, когда натолкнется на дверь запертую, но таких не было – каждая дверь послушно распадалась, как только он протягивал руку. И за каждой дверью его ждали пустые комнаты, комнаты с голыми стенами, полностью очищенные от мебели, одни квадратики на полу…
«Наверное, это Дом так прощается со своим хозяином, – подумал Кублах. – Нет Фальцетти, и его жилище стало скорлупкой, лишенной всякого содержания. Ах да, он же говорил что-то про отладку своих систем, наверное, это как-то связано с отладкой. Действительно, каждая комната пахла ремонтом, каждая комната готовилась к приему новых хозяев, но где ж их взять, столько новых хозяев?»
Единственной непустой комнатой оказалась чайная – там, опять лицом к окну, сидел давешний тридэ и вслух играл сам с собой в шахматы; чайный стол между тем отсутствовал. Кублах тут же отпрянул.
Вскоре он понял, что насчет пустоты немного поспешил – на глазах исчезала пустота в доме Фальцетти. Начали раздаваться звуки – одни постижению просто не поддавались, другие напоминали шарканье ног, потом кто-то стал ронять на пол металлический шар. Потом появились тридэ в дополнение к тому, с креслом и рюмкой: какая-то дама мимо прошелестела, но не Джосика точно, вдали прошла группа угрюмых мужчин в одинаковых серых комбинезонах с различными музыкальными инструментами в руках, главным образом духовыми; потом он чуть не наступил на огромную оранжевую змею – та угрожающе зашипела, и бросилась на него, и почему-то начала лаять, одновременно же и шипя. Это был самый простой, самый некондиционный тридэ, слепленный наверняка наспех – Кублах давно отскочил в сторону, а оранжевое чудовище продолжало с пугающей яростью набрасываться на то место, где уже никого не было.
О пустоте теперь и речи не шло – пространство стремительно заполнялось призраками, и это очень волновало. Он заорал:
– Дом, что происходит, в конце концов? Уйми ты, наконец, этих своих уродов!
Держа перед собой, словно предлагая, рюмку с оранжевым напитком, из-за угла вышел уже немного поднадоевший кресельный тридэ, и Кублах наконец увидел его лицо. Как он и подозревал, это было лицо Фальцетти, только очень старого и очень мертвого, с помятым ртом и вытекшими глазами; Кублах даже поморщился – он, как ни странно, безвкусицы на дух не переносил. Официальным голосом моторолы тридэ сказал:
– Иоахим, я еще раз приношу вам извинения за причиненные неудобства. В настоящий момент я не могу окончательно остановить то, что сейчас происходит в доме господина Фальцетти, но уже в ближайшее время я надеюсь восстановить статус-кво. Сейчас основной процент моего внимания направлен на отражение атаки сил зла, которые пытаются незаконно завладеть собственностью господина Фальцетти. Рад вам сообщить, что отражение проходит весьма успешно.
Кто-то вскрикнул за его спиной, кто-то захохотал.
– И когда ты планируешь закончить эту вакханалию? – скандально вопросил Кублах, но тридэ не ответил, проигнорировал – он уже удалялся прочь горделивой походкой, на ходу припадая к рюмке.
Кублах недоуменно пожал плечами и тоже заспешил – теперь он уже целенаправленно шел к Джосике, «потому что люди в таких случаях, – сказал он себе, – должны непременно держаться вместе».
Джосика, это Кублах помнил, обосновалась в комнате неподалеку от центрального входа, которую Фальцетти когда-то предназначил для приема гостей. Его, кстати, долгое время мучило некое топологическое несоответствие – он очень хорошо помнил, что, первый раз попав в Дом Фальцетти, он сразу же очутился в комнате Джосики, входная дверь вела прямо туда. Теперь та же комната, с тем же убранством, с тем же даже разбитым экраном для общения с моторолой располагалась левее и отдельного выхода в сад не имела. Кублаха это не столько смущало, сколько пугало – он вообще побаивался Дома, после того как тот так жестко расправился с его преследователями, убившими Тито Гауфа, он только через несколько дней дал себе волю подумать и наконец догадался, что интерьер комнаты был всего лишь скрупулезно перенесен Домом в другое место, чтобы не смущать ни Кублаха, ни Джосику.
Теперь Кублаха ожидал того же сорта сюрприз – комнату Джосики он обнаружил не левее, а ПРАВЕЕ входной двери!
Дверь эта ярко выделялась на общем палевом фоне стен своей вызывающей чернотой; на ней, исключая все сомнения, было написано красивой «бюджетной» вязью: «Джосика. Без разрешения не входить». На старом же месте никакой комнаты не было. Конечно, то обстоятельство, что комната каким-то образом перескочила слева направо, сильно обескуражило Кублаха, и без того обескураженного нашествием тридэ (те толпились сейчас поодаль, изображая собой оперный хор и внимательно наблюдая). Но если Кублах на что-то нацелен, он на мелочи не обращает внимания. Даже на секунду не мелькнула у него в голове дерзкая мысль: «Схожу с ума!» Он просто раздраженно выругался про себя в том смысле, что Дом обнаглел уже до того, что осмелился нарушать физические законы и, несмотря на письменное предупреждение, вошел в комнату Джосики.
Потом, дав себе подумать, Кублах поймет, что на самом деле до нарушения физических законов Дом пока еще не дорос, что он, как и в первый раз, всего лишь перенес апартаменты Джосики в другую комнату то ли по ее требованию, то ли из каких-то своих собственных, никому не ясных резонов, а у двери слева просто изменил колер под цвет стены. Сейчас у него не было времени на подумать, комната Джосики поразила его.
Там оказалось до безумия чисто, все вещи лежали не как попало, кто-то разложил их по своим местам, что не было свойственно даже трезвой Джосике. Чистота просто молекулярная, как в интеллекторных яслях, – так определил ее для себя Кублах, по привычке использовав затасканное сравнение. Поражающий своим безобразием беспорядок Кублах видел в комнате Джосики только в тот, самый первый, раз, когда Дом спас его от погони и когда так глупо и так героически погиб Гауф. Позже, когда спасался здесь от убийц, он имел возможность убедиться, что ее комната относительно прибрана, хотя вещи были разбросаны и создавали впечатление обыкновенного домашнего хаоса. Ее теперешняя молекулярная чистота вызвала у Кублаха то же неприятие, что и несусветная грязища первого раза. Тогда в комнате нестерпимо воняло, потом, во времена «домашнего хаоса», воздух в комнате был относительно чист, теперь же здесь, как и везде, пахло ремонтом. Кублах наконец вспомнил, что это за запах – это был запах сероводорода, неизменный спутник модной в то время «метановой уборки», и он был ничуть не лучше первой вонищи, хорошо еще, что слабый.
Посреди всего этого молекулярного безобразия на скрупулезно разобранной постели лежала Джосика. На ней было надето что-то ночное – розовое, воздушное, явно выращенное и очень скрупулезно по ней разложенное, складочка к складочке, тесемочка к тесемочке. Единственным, что не соответствовало царящему в комнате духу порядка и правильной красоты, было опухшее лицо Джосики. «Хоть что-то живое», – подумал Кублах.
Джосика посмотрела на него в упор, но без всякого выражения, и сказала:
– Что приперся?
Она была хорошо пьяна.
И тогда Кублах, сам того не желая и как бы даже против собственной воли, ответил ей:
– Джосика, послушайте, я вас прошу, если придет Дон, впустите его, пожалуйста. Только вы можете разрешить.
И сам оторопел от сказанного.