ертую до дыр истину о том, что мир изображений пока даже в нулевом приближении не изучен. Кублах, который, как известно, был большим любителем штампов, уже совсем было собрался что-нибудь такое в этом роде сказать, но вовремя опомнился и переспросил у красавчика-вьюноша:
– Это, что ли, ваши камрады?
– Да, это они, – сказал ему моторола. – Мои камрады. Чьи же еще?
А незамеченные Кублахом хутцуны, повсюду вокруг сидящие, уже приподняли крылья и совиные глаза свои распахнули, а Дон уже пробирался сквозь толпу, уже шел к воротам, где его ожидал Кублах. Он шел, не встречая сопротивления, все расступались перед ним, все признавали его главенство, даже камрады. Но вот вьюнош кинул взгляд – только взгляд! – в сторону Грозного Эми, который был совсем не грозен, а, наоборот, величав и преисполнен чувства собственного достоинства, и Грозный Эми кивнул в подтверждение произнесенной чужим голосом, но все-таки собственной мысли: «Пора!» И действительно стал грозным, и напористо устремился к воротам, сметая всех встречных увесистыми ударами кулаков, не дожидаясь, пока они сами расступятся перед ним. И камрады, вроде бы не слишком и многочисленные, но все-таки, вдруг тоже словно проснулись, получив команду, и бросились наперерез Дону, преграждая ему дорогу. Но бывшие кузены Дона, а среди них и Витанова, и его Скептик, и, конечно же, Алегзандер, они тоже не спали. Они тут же бросились защищать Дона, и вот-вот должен был быть нанесен первый удар, включающий схватку…
Дальше начало происходить то, из-за чего я вынужден немножко остановиться, а то будет совсем уже непонятно. Я не имею в виду, что дальнейшие события совершенно ясны мне, но читатель, по моему мнению, имеет право хотя бы увидеть ту картину происходящего, которую в свое время увидел я.
Итак, стоп-кадр! Вот-вот, как уже говорилось, должен был быть нанесен первый удар, включающий схватку, которая грозилась сразу же перейти либо в отчаянную битву добра со злом, либо в безобразное побоище – это уж как кому понравится называть. Все замерли. И, обратите внимание, здесь существует некоторая симметрия: Дон и Грозный Эми (вот имена, правда, несимметричны) оба рвались к воротам дома Фальцетти, причем оба направлялись туда в тот миг примерно с одинаковых углов, примерно с одинакового расстояния и примерно с одинаковой скоростью. Симметрия, симметрия, господа! И вся эта симметрия во время первого включающего удара должна была превратиться в хаос. Все это предсказуемо, хоть итог, конечно, и неизвестен. Однако во время стоп-кадра предсказуемость исчезает. Скрип! Жуткий, убивающий скрип, пронизавший череп Грозного Эми, становится прологом, катализатором этой непредсказуемости. Оно бы как бы вроде… и ну и что? Ну, скрип, ну, уже бывали скрипы у Эми в его нынешнем состоянии, какая разница, пусть даже это неучтенные моторолой скрипы – так ведь все равно же, дальше схватка, кровь, безобразие и там кто кого. Во время стоп-кадра Эми останавливается, хватается за голову, изгибается знаком вопроса, но знает, что надо идти к воротам, а даже если и остановился на секунду, то сейчас сразу пойдет.
Однако картина во время стоп-кадра немножко другая, чтобы так уж сразу. Кузены устремляются, чтобы сразить камрадов, препятствующих проходу Дона к воротам, камрады стремятся остановить Дона и одновременно дать отпор кузенам… все нормально, все в рамках предсказуемости случая, и даже не имеет отношения к делу то, что в эту будущую схватку, то есть в ту схватку, которая случится буквально через секунду, уже сейчас стремятся влиться лица, вообще не имеющие отношения к столкновению, они пришли сюда просто так, из чувства собственного протеста, и вовсе не против того, чтобы от души помахаться с кем угодно, но только тут, в этой толпе, как уже говорилось, во множестве присутствуют самые разные, причем даже невозможные, тридэ.
Одни, например, лысый и зеленоволосый, но, честно признаться, очень мало имеющие сходства с Техниками из Департамента Архивации, которые, как мы знаем, доживают свои последние дни, если не часы, в некоем парке, так вот, эти тридэ между собой в этот стоп-миг философствуют. Ничего интересного, просто чтоб до сведения довести. Один довольно громко говорит другому (это вообще непонятно, с чего бы это им друг другу что-нибудь говорить – разве что если громко), что симметрия и хаос есть вещи одного порядка, а другой яростно не соглашается, говоря, что симметрия убивает, а хаос рождает. Словом, философствуют два изображения на неинтересную ни для кого тему, да и ладно. Но вот другие – вот они-то как раз и катализаторы, причем хорошо известные Кублаху, но им почему-то в толпе не замеченные, – четверо музыкантов, тех самых, из дома Фальцетти, в какой-то неудобочитаемой униформе, вот в этот вот стоп-миг вдруг открывают свои футляры, достают оттуда музыкальные орудия, похожие на фагот, кларнет и так далее, подносят их к губам, жмурят глаза, надувают щеки – и вот он, этот миг!
Музыка, ими созданная, совершенно уникальна, как и всякая музыка, и, как всякая совершенно уникальная музыка, она на что-то очень похожа, в данном случае она удивительно напоминает одну мелодию из преднарко, которую так любил Грозный Эми из прошлого. И убийственный скрип в голове Грозного Эми переходит в пронзительный нарастающий свист, а затем чудесным образом превращается в замечательную мелодию – ту самую мелодию, которую играют тридэ, смешно надувая щеки. Все тот же старинный, любимый Хуанпедро Мехор, его «Запах утренних городов»… И Эми просыпается.
То есть, конечно, он не просыпается никуда. Он просто возрождается из ниоткуда, уж простите за такое затасканное сравнение. Он просто вспоминает, что он танцор, психотанцор, причем не из самых плохих, кажется; он вскидывает руки, вскидывает лицо, одухотворенное вдруг – это его мелодия, это его танец, это то, для чего он рожден на свет. Он ставит ноги в третью позицию, он ставит руки в третью позицию, всегдашняя его поза «эспань», передернувшись телом, он и его ставит в позицию, соответствующую этой ошеломительной начальной мелодии, он приготавливается к забытому и так любимому психотанцу, единственному, что он может делать исключительно хорошо.
И стоп-кадр кончается, и Эми осуществляет первое па, чуть наискосок поставив правую ногу, и начинает разгонные обороты.
Музыка становится громче, она встает над городом, как рассвет, и в этот миг наносится первый удар, тот самый, включающий. Он наносится, но проносится мимо, потому что ударяемый успевает увернуться, и он ответный удар наносит, но тоже мимо проходит его кулак…
То же самое происходит с десятками вдруг заработавших кулаков – все они минуют цели. Драка, даже не начавшись, вдруг переходит во что-то другое; поле сражения, или, уж скажем так, сцена военных действий превращается в обыкновенную театральную сцену: участники действа изощренно прыгают друг перед другом, показывая немыслимую враждебность, но не нанося никаких ударов. Они крутятся вокруг оси, делают обратные сальто, изображают ногами сложнейшие из фигур, с удивительным изяществом изворачиваются, и единственное, чего они не делают, для театральных драк обязательного, – они не обозначают ударов, они их и впрямь стараются нанести, просто каждый раз почему-то промахиваются.
Примечательно, что все эти не нанесенные удары, равно как и все прочие телодвижения участников действа, полностью упорядочены и производятся в такт музыке, исполняемой тридэ-музыкантами, которые вроде бы из дома Фальцетти, причем самих музыкантов на этой картинке мы уже не наблюдаем, от них осталась лишь музыка, что, собственно, совершенно обычно для мира изображений. Вся компания старательно изображает танец-драку, хутцуны, снявшись со своих насестов, простынно машут крыльями сверху и внимательно следят за происходящим, вьюнош изображает отстраненную задумчивость, Кублах вскакивает с кресла, надсадно кричит Дону: «Сюда! Сюда!» – а Дон стоит, пораженный сходством этого танца-драки с ярким юношеским воспоминанием.
И царит надо всем этим ошеломляющий Грозный Эми.
Конечно, это было совсем не то, что когда-то исполнялось в Танцлифте, этот танец, увы, не был способен свести с ума, обучение моторолы не прошло даром, многое оказалось из Эми выбито, причем навсегда… Тем не менее это был почти профессионально исполняемый психотанец: одна фигура четко, словно в учебнике, переходила в другую, Эми тонко чувствовал ритм, отзывался на его смену каждым движением своего «музыкального» тела, уже кончилось преднарко Хуанпедро Мехора, уже зазвучали первые аккорды знаменитого нарко «Ласка смерти»…
– И все-таки в «Ласке смерти» он немного косноязычен, – заявил зеленоволосый своему безволосому другу. Они были из тех немногих, кто не принимал в танце никакого участия.
– Это косноязычие дорогого стоит, – возразил безволосый, внимательно наблюдая за танцем Эми. – Преднамеренно или нет, но он искажает фигуры для того лишь, чтобы вырваться за рамки. Он ненавидит рамки, это внушает надежду.
– У него нет никакой надежды. Разве ты не видишь, какими мрачными предчувствиями окрашивает он всю графику своего танца?
Между тем Грозный Эми, несмотря на «косноязычие», действительно царил в толпе, танцующей драку. Каждое его движение, каждый жест вызывали немедленную ответную реакцию у дерущихся, которых я назвал бы скорей драчующимися: они вместе с Эми то замирали на миг, то начинали синхронно перемещаться в соответствии с его па, на это стоило посмотреть. Причем ни Эми, ни толпа этого синхрона не замечали.
– Посмотри, как красиво! – сказал светловолосый.
– Несчастные, – возразил зеленоволосый. – Они, словно зомби, словно куклы в руках опытного кукловода, делают только то, что им велено. Это красота того типа, которая может только убить мир, но никак не спасти.
Безволосый в принципе был согласен со своим другом, но посчитал необходимым не согласиться.
– Не забудь, – рассудительно сказал он, – они уверены в том, что действуют исключительно по своей воле, что никто ими не управляет, они счастливы.