Глава 21. Террор
Так Джосика стала первым жителем Парижа‐100, сумевшим подавить сознание Дона и вернуть свое собственное, первоначальное – как потом это назвали, «вернуться».
При всей своей сумасшедшей гениальности Фальцетти такого поворота событий не ожидал – он всерьез верил, что «платоново» пространство замещает сознание людей окончательно и навсегда. Оказалось не так. Оказалось, что память первого носителя тела была просто погребена под многочисленными «наведенными» пластами памяти Дона. Собственно, именно это и было главным и почти единственным воздействием «платонова» пространства, созданного аппаратом Фальцетти.
Дон, как выяснилось, вовсе не должен был отбиваться от обвинения в массовом убийстве – самое большее, это было массовое усыпление, правда, без гарантии пробуждения.
Немного забегая вперед, внесу еще одну поправку. Поскольку Джосика в силу своего исключительного положения «вернуться к себе» до конца не сумела и даже, напротив того, умудрилась «противо-вернуться» чуть назад, к Дону, исторически она не считается первым «вернувшимся» стопарижанином. Первым – он, кстати, и дал всем остальным «возвращенцам» имя – был все-таки убежденный пути-пучерист Анкго Салмон Эльс, или попросту Солмз.
Дон, заместивший Солмза, был с самого начала очень не уверен в себе и очень себе не нравился. Начать с того, что очнулся он как Дон в месте, совсем для Дона не подобающем: в некой металлической яме, по пояс в чем-то, очень напоминающем человеческое дерьмо – с тем же запахом, с той же консистенцией и, как он нечаянно сумел выяснить, с тем же вкусом. Он потом долго пытался понять, откуда ему вкус дерьма известен. Там же, в яме, напротив Солмза, стояла некая измазанная той же субстанцией девица впечатляющей наружности, в первый же миг взвывшая дурным голосом и исчезнувшая неизвестно куда. Солмз же (то есть, конечно, Дон, только что севший в подлое кресло) окаменел и еще минут пять оглядывался в полном недоумении.
Дело в том, что Дон Уолхов при всей своей эрудиции понятия не имел о движении пути-пучи, не знал о нем ничего, кроме самых приблизительных и маловероятных слухов, которые всегда в изобилии гуляют по Ареалу.
Это совершенно понятно, почему Дон о пути-пучи ничего не слышал. Пути-пучи представляла собой к тому времени достаточно древнюю, но умирающую религию сверхэгоизма. Правда, говорят, что эта религия всегда умирает, но никогда до конца. Никто не знает, как и когда она появилась, мало кто знает вообще, что она существует. Знающие же относятся к пути-пучи с огромным предубеждением. Для обыкновенного человека нет ничего хуже и отвратнее пути-пучи. Проститутки, убийцы-маньяки, сверхгомосексуалисты, а также извращенцы межвидовой ориентации – все это по сравнению с пути-пучеристами всего лишь нежные, ласковые, только что родившиеся ягнята, которых так и хочется погладить по белой шерстке. Бог для пути-пучериста – его собственное наслаждение. Больше ничего во всем Ареале ему не дорого. Ему претят люди, интеллекторы, вызовы, которыми мы живем, – все для него ничто. Ему не слишком-то интересны даже те малые удовольствия, которые сопровождают нашу жизнь: созерцание природы, легкое нарко, вечерняя беседа с другом, нежная, умиротворенная ласка любимого человека… ему подавай что-нибудь поострей. Свои удовольствия пути-пучеристы придумывают себе сами, и вряд ли нормальному человеку доставит удовольствие эти удовольствия лицезреть.
Современные интеллекторные средства позволили пути-пучеристам резко расширить и усложнить спектр достигаемых ими радостей, но поскольку, как и всякая религия, пути-пучи крайне консервативна, основная практика пути-пучи базируется на древней, созданной, похоже, еще во времена древних браминов, теории трехточия.
Суть теории проста. Удовольствие перестает быть таковым, если оно длится долго и устаканивается примерно на одном уровне. Другими словами, счастье не длится вечно, даже если ничего не меняется. По-настоящему острое чувство должно быть коротким, «точечным». Помните, как там? «Остановись мгновенье, ты!» Однако остановленное мгновение счастья не принесет, а наоборот, быстро приестся. Кайф не только и не столько в высоте кайфа, а в скорости перехода от некайфа к кайфу. Чем быстрей этот переход, чем больше его размах, тем, соответственно, полнее достигаемое наслаждение. Поэтому безграничное счастье достигается только через безграничное неудовольствие – «отвращение», слово, которому пути-пучи придает иной и куда более глубокий смысл. «Наслаждение через отвращение!» – их основной мистический слоган.
Пути-пучеристы молятся на три точки: точку ада, точку рая, точку земли, по-ихнему – биджна, ройе и жикуда. Точка ада – исходная, туда они спускаются перед «попыткой», «молитвой», «святым восходом». Оттуда стремительно взмывает к точке рая их гхада – загадочный заменитель души, приемник наслаждения. Чем глубже ад, тем больше наслаждение, тем выше религиозный статус пути-пучериста. Точка рая – их цель. Точка земли – точка неокрашенных ощущений, точка, где гхада отдыхает, место, куда она устремляется сразу же после того, как достигнет рая. В раю нельзя находиться больше мгновения.
Для того чтобы забираться в дебри ада как можно глубже и как можно выше возноситься в небеса рая, причем тратить на все это действо как можно меньше микросекунд, рядовой пути-пучерист около пятнадцати лет посвящает особым, строго регламентированным тренировкам. Только после этого он считается достигшим первого уровня мастерства. Дальнейшее зависит только от него. В лучшем случае, затратив большую часть жизни, он может достигнуть чего-то подобного иоговской нирване – «края гхады». Ощущения, говорят, при этом возникают настолько острые, что подвижник превращается в одного из пути-пучеристских богов, способных творить чудеса и передвигаться по пространству в мгновение ока, не пользуясь свойственными для космического транспорта телепортальными технологиями.
«Тренировки» пути-пучеристов для нормального человека ужасны и по меньшей мере очень неаппетитны, особенно когда дело касается достижения точки ада. В их расписание входят извращения, от которых стошнило бы самого стойкого садомазохиста; более того, сюда же входят убийства, чаще под наводящими ужас пытками; дальше я перечислять отказываюсь из опасения самому прослыть садистом. Я, единственное, хотел дать читателю понять, почему пути-пучеристов, людей, которые заботятся исключительно о собственных удовольствиях, так не переносит остальное, менее ненормальное человечество. Пути-пучи кто-то определил как эгоизм, доведенный до абсурда, – а кому же нравятся даже неабсурдные эгоисты?
Дон, попавший в тело Солмза, постоянно чувствовал себя грязным. И даже не из-за того, что дерьмо, в котором он очутился в первую секунду, казалось, навсегда пропитало его кожу. Он чувствовал себя грязным в каждой клетке своего нового тела. Он не знал, что Солмз ко времени смены сознаний почти добрался до своей точки ада, а это особое состояние, из которого выйти полностью можно только путем осознанных мускульных и мысленных манипуляций.
Его почти тошнило от собственной грязи. С каждым днем это чувство усиливалось.
– Ей-богу, еще день-два – и сойду с ума!
Катаклизмы и ужасы первых дней обошли его стороной – он стыдился себя и тщательно прятался от людей. Несколько раз его вызывал на контакт сам моторола, но дон-Солмз стыдился и моторолы. Он не то чтобы впрямую сходил с ума – Врачи назвали бы его состояние менее однозначно, скажем, психозом, – но психоз этот действительно усиливался, бедняга чувствовал это и лихорадочно пытался найти избавление.
Несколькими днями позже того, как Джосика отринула сознание Дона и вернулась к себе, дон-Солмз, забравшийся подальше от людских глаз в какие-то жуткие темные подземелья (где за туманными клавдолитовыми стенами постоянно гудело и грохотало, где воздух был сперт, а мимо то и дело проносились пахнущие металлом чудовища, которые, впрочем, весьма предупредительно его огибали), вполне серьезно подумывал о самоубийстве. Он давно не ел, спал урывками, потому что сны его были непереносимы, на щеках почему-то вдруг появилась подобная шелушению омерзительная щетина – совсем уже атавизм, в наше время растительность на лице не выводят еще в юности только окончательные потомственные и убежденные Бездельники, таких Дон и не встречал вовсе. Естественные нужды он справлял не прячась, там, где заставала его необходимость. Он гордился тем, что перед справлением нужды все же снимал штаны, тем самым соблюдая необходимые для каждого цивилизованного человека гигиенические законы. Он чувствовал, что вполне мог бы и не снимать, потому что к уже имеющемуся ощущению грязности такая мелочь ничего прибавить бы не могла. Он воспринимал свое новое тело как небывалое унижение. Он думал о самоубийстве, но – вполне здоровый человек! – всячески старался этот час отдалить и за оставшееся время придумать что-нибудь эдакое чудесное, что спасло бы его и окончательно избавило от невыносимой грязи нового тела.
Внезапно – вот именно что внезапно, безо всякого предупреждения, вдруг – пришла спасительная идея. От неожиданности он споткнулся и сел, стал сползать вниз, потому что туннель был покат.
Словами эту идею дон-Солмз при всем желании смог бы описать лишь очень приблизительно. Что-то такое смутное о том, что прежний владелец тела, в принципе, мог бы справиться с проблемой грязности куда легче, чем он, Дон, хотя бы уже потому, что со своими проблемами он знаком куда лучше.
Идея была отнюдь не нова, но прежде дон продумывал ее вполне равнодушно, ни к чему особому и спасительному не приходя. Теперь же сработал какой-то резонанс, и он чуть не задохнулся от воодушевления – вот оно, избавление!
Еще ничего не понимая, он уже знал, что следует делать. С ощущением «ну наконец-то, господи!» он затормозил (коридор словно послушался, и покатость куда-то делась), уперся ладонями в пол, насупил брови и сосредоточенно встряхнул щеками:
– Бр-р-р-рха-а-а-а!
И этого оказалось достаточно. И Дон ушел на второй план. И воспоминания о прежнем владельце тела – да и не были они воспоминаниями, просто не вспоминал! – грязным и оглушительным водопадом полились на него. Оживляющим водопадом, заметьте!