От внезапной чисто детской тоски он крепко зажмурился. Потом поправил шелковый пояс, прошелся ладонями по шейным стимуляторам (он потратил вечер, чтобы замаскировать мощные боевые стимуляторы под обыкновенные штатские) и с независимым видом вошел внутрь.
В лифтовом этаже, как всегда, кишела разнузданная, разномастная жизнь. Небольшие купе, пробивая себе путь к Спиральке, еле раздвигали толпу, то и дело предупреждающе взвывая. По необъятному залу медленно разъезжали многочисленные палатки, где можно было из мелочи купить почти все: от расчески до скварка или автономного костюма для Другой Стороны. Кто-то тянул вверх плакатик с непонятным рисунком и надписью, и беззвучно орал, и размахивал руками; кто-то спешил, кто-то слонялся; копошились во множестве опасные с виду компании – распространенная по всем пространствам и временам разновидность травоядных, – они на ухо обсуждали свои проблемы, с угрозой поглядывая по сторонам. Тут же сверхдобродушные доны, хохоча по всякому поводу, завязывали рискованные знакомства. Санитары волокли мертвого – его убранная в белый колпак голова свисала вниз под прямым углом к телу. Вертелись девки, торопясь проходили дамы. Босая растрепанная девчушка захлебывалась плачем и отчаянно тузила чью-то крутую спину – словом, обыкновенное доксишоковое черт знает что.
Над лифтами, быстро сменяясь, плясали мультипликационные шифры; местные тридэ, обыкновенные в своей непреходящей жути, равнодушно пронизывали толпу, никого, впрочем, не пугая, ничьего не привлекая внимания; тут и там с десятиметровой высоты тридэ-подставок озирали происходящий бедлам фантом-надзиратели. К ним привыкли, на них не обращали внимания, и, как недавно довелось выяснить Эми, напрасно. Тот, на кого они работали, оставался в тени – во всяком случае, ни мотороле, ни Комендонту эти фантомы свои сведения не передавали. Вверх-вниз на невозможных скоростях носились лифты периметра.
– Эй, послушай-ка! – Кто-то положил ему на плечо руку.
Эми не торопясь оглянулся. Рослый парень в коротком плаще, наброшенном на боевое трико. Боевые стимуляторы напоказ. Скварк.
– Привет, – сказал Эми. – Ты кто?
Парень знакомо осклабился.
– Меня зовут Дон. А тебя?
Эми вернул ему копию улыбки.
– Тоже. Вот ведь совпадение, а?
Парень хохотнул.
– Врешь. Тебя зовут Эми.
Пока Эми изображал вежливое раскаяние, стимуляторы начали подготовку к бою.
– Хорошо у тебя с информацией поставлено. Работа, что ли, такая или природное любопытство?
– Я, видишь ли, здешний вышибала, – разоткровенничался парень. – Мы тут вашего брата камрада высматриваем. А как высмотрим, предупреждаем на первый раз. Так что ты прав – работа у меня такая.
– Знакомая работа. А что по второму разу?
Вышибала ему попался какой-то уж чересчур добродушный и жизнерадостный. Он чуть не лопался от веселья.
– Тут у нас, понимаешь ли, любезнейший, есть неподалеку такие специальные мусорники. Из мусора всякие полезные вещи делают. Так мы – когда до второго раза доходит – этим мусорникам помогаем приносить пользу. «Приноси пользу!» – вот девиз всякого хорошего человека.
– Ты подожди, – сказал Эми. – Не надо вот так сразу вопрос ставить. Я здесь не по службе.
– Не по службе? – Вышибала еще раз весело хохотнул и стал с головы до ног оглядывать Эми. Арсенал внимательно осмотрел, скоростные ботинки. Еще раз с наслаждением посмеялся. – Так, значит, камрад сюда не по службе пришел? Ага. Ага. Шутку понял. Надо будет куда-нибудь записать. И дату проставить. Жалко будет, если забуду.
Это был девяностопроцентный архаический дон, как будто и не проняли его эти три месяца. Он даже лицом походил на Дона. И словечки его, и повадки, и мимика. Только что веселый – вот и вся разница.
– Я здесь не по делу, – упрямо повторил Эми. – Я, надо так понимать, стал приобретать популярность, так что меня бы сюда вряд ли послали. Они бы незаметного какого-нибудь. А я совсем за другим.
– Правильно, – покладисто согласился вышибала. – Это они ошиблись. Грозный Эми – человек хорошо известный, не надо было его сюда посылать. Ты бы хоть усы прицепил.
Он раздвинул руки, показывая, какие усы.
– В следующий раз обязательно. Пусти наверх. Надо.
– Эй, Доктор, какие трудности? Камрада, что ли, поймал?
Развеселая эмалированная дамочка помахала вышибале оперенной рукой. Вмиг они очутились в окружении пышно разодетых юнцов. Юнцы с интересом смотрели на Эми – от этих взглядов его стимуляторы заработали прямо-таки с абордажной силой.
– Проходите, парни, проходите, давайте, – успокаивающе сказал вышибала. – Дайте с приятелем поболтать. Всё им, понимаешь, камрады мерещатся.
– Ага, – согласился один из юнцов. – Мерещатся. Бдительные мы очень.
– Давайте, давайте!
– Ладно, мы пошли. Но если что – мы поблизости.
Дамочку обняли за плечи, Эми сунули дружеский кулак под ребро – и вмиг компания бесследно растворилась в копошении толпы.
– Во как теперь! – похвастался вышибала. – У нас теперь каждый гражданин Свободной Танцакадемии – добровольный помощник. Мне это нравится – не думал, что Дон может так искренне блюстителям помогать. Так ты скажи, дражайший коллега, что тебе все-таки у нас понадобилось?
– Пусти меня наверх, слушай, – попросил Эми. – Очень надо, честное слово. Я не буду никаких глупостей.
– А и будешь, так не дадим, – успокоил вышибала. И добавил, остро глянув ему в глаза: – А ведь ты, приятель, не дон!
Эми в ответ загадочно усмехнулся.
– Так что, пустишь?
– После того, как «вернулся», трудно было в камрадах?
– Что ж трудного? Вот если к вам попаду, может, в вышибалы попрошусь. Опыт есть.
– Не возьмем, – вышибала резко замотал головой. – Мы камрадов не любим.
– Это точно. Так я пойду?
Они стояли и любовались друг другом. Вышибала чуть прищурил веки, что означало «валяй!», а вслух добавил:
– Ты там, наверху, не особо распространяйся о своей должности. Могут не понять. Таких добреньких, как я…
– Так ведь все одинаковые. Все добренькие.
– Э, нет! Доны не добренькие, приятель. И не одинаковые. Даже если о камрадах не говорить. Кому, как не нам с тобой, это знать. Чудные они. Много намешано. Давай, парень.
И подмигнул, и рукой прощальный знак сделал. Эми тоже что-то такое приветственное изобразил и зашагал себе, и вдруг замер. Он обернулся – вышибала задумчиво смотрел ему вслед.
– Я что-то не понял, – сказал Эми. – Ты кто?
– Все ты понял, приятель. Доктор меня зовут. А еще Гуливвер. Два «в», одно «л». Для смеха, а?
– Ха-ха, – безрадостно сказал Эми.
– Вот и я то же говорю. Так что ты… это… если в ситуацию попадешь, сошлись на меня. Скажи, Доктор знает, пусть позовут. Ага?
– Ага.
Они синхронно улыбнулись друг другу, и Эми заспешил к ближайшему лифту.
В лифте народу было немного – человек двадцать. Трое спали на узких кушетках, укрывшись с головой тонкими одеялами. У ног одного из спящих примостился мужчина в ярко-зеленом костюме – у него было необычайно розовое лицо. С величественным видом мужчина внимательно читал свой мемо. Остальные были страшно возбуждены: настороженная стайка юнцов, три девки, перешептывающиеся в дальнем углу, громко и отрывисто беседующие парочки и даже молчаливый квадратный детина крайне подозрительного вида (Эми сам собой проявил к нему профессиональный интерес) – этот с лихорадочной надеждой вглядывался в окружающих, словно ожидал от них тайного знака. И еще в лифте пили, чего раньше никогда не было. «Так что вполне реальны слухи о том, – подумал Эми, – что здесь даже в лифтах занимаются любовью, иногда групповой. Очень даже похоже, что занимаются. Вот бы никогда о Доне так не подумал!» Кроме него в Желтый этажный блок никто не вышел – просто оказалось, что блок не используется. За стеной визжала тормозами Спиралька, в коридорах и залах грели дежурные факелы, одиноко слонялись всепроникающие, вечно сующие носы тридэ – ни на одном этаже блока никого не было.
Эми тронул дверь зала, где когда-то обитали «Золотые чучела» – его собственная компашка. Как они отбивали эту комнату у «Северных брюнетов», сколько сил стоило обставить ее, какие праздники здесь закатывали… Во вспыхнувшем свете он увидел столики с креслами, но ни кресел, ни столиков не узнал – все было теперь другое. Выглянул в окно и, как давнишнему знакомому, улыбнулся прежнему пейзажу – три зеленых тенорианских солнца в пляске над куполами, оливковое море, радужный прибой, мелкие белые суденышки.
– Спасибо, хоть пейзаж не сменили, – сказал он и вышел. Все. Конец. Больше нет «Золотых чучел». Как и следовало того ожидать.
– Ожидать, – сказал Эми в ожидании лифта. – Ожидать, ах, черт возьми, ожидать.
Он вышел на каком-то блоке вместе с компанией анималоидов, ткнулся в первую попавшуюся дверь – и оказался в чьем-то очень деловом офисе.
– Некогда! Некогда! – как на глухого закричал на него чрезмерно волосатый мужчина в красных шортах и красном мохнатом свитере с капюшоном, очень похожий на старинного палача. Он разговаривал сразу по двум мемо и одновременно мудрил над вскрытым интеллектором. – Через десять минут я твой, дорогуша, а сейчас не могу, никак не могу. Брысь, пожалуйста.
Люди, сгрудившиеся вокруг палача, недовольно зашевелились.
Эми извинился и брысьнул.
В другом зале на другом этаже в лихорадочном молчании жрали. Страшно тикал огромный механический метроном. В третьем зале был митинг. Эми, заизвинявшись, стал пробираться к свободному месту. Его мало интересовало, что здесь с таким гомоном обсуждается, – просто захотелось поучаствовать.
Пожилой дон в грубо вязанном дерюжном костюме вещал что-то очень косноязычное и запальчивое о допуске (или недопуске – Эми толком не разобрался) животных в схаллы для деловых созерцаний.
Сидящий рядом с Эми крупный лысый толстяк с лицом кинозлодея очень негодовал. Он то и дело порывался вскочить и выкрикнуть возражение, наверняка уничтожающее, но почему-то хлопал ладонями по толстым разрисованным ляжкам. И крякал: