Ромео решил не уходить, а уничтожить засаду, тем более что пути назад у него тоже не было – преследовавшие отряд камрады наступали ему на пятки. Тем самым Ромео подписал себе приговор.
Его отряд, ощетинившийся собственными и трофейными скварками, шел по переулку без названия, ведущему прямо к коттеджу с засадой. Ромео и его кузены были наготове, они ждали огня из окон или от двери, но стрелять по ним начали из затейливого цветника. Кузены залегли, и в этот миг открылась дверь коттеджа, из нее вышла девушка с белым флагом в руке.
– Боже! – прохрипел Ромео, пораженно вытаращившись на девушку. – Джульетта!
Это действительно была Джульетта, та самая, которой он нечаянно свернул шею. Она шла с растерянной улыбкой и неловко махала флагом. Что уж там планировали камрады, когда выпустили это тридэ, теперь не узнать, потому что Ромео поступил совершенно неожиданно – он выпустил по девушке длинный трещащий скварковый луч, но Джульетту не разрезало – она вспыхнула ослепительным факелом, но продолжала стоять, крича и все так же махая флагом; правда, флаг мгновенно исчез в огне, и теперь вместо него из руки Джульетты било белое пламя. Ромео стрелял не переставая. По лучу скварка его заметили и располосовали ответным огнем.
Так закончилась эта совсем не шекспировская история. Никто не понимал, какого черта Ромео понадобилось стрелять по тридэ, но все жалели Ромео – его любили. Один моторола в разговоре с Фальцетти сказал однажды, что он такой развязки ждал и что он вполне в силах объяснить ее «психологически». Впрочем, может, и врал моторола – он часто врал, после того как сошел с ума.
Это была единственная помощь, оказанная моторолой бойцам Фальцетти, и единственный тридэ, выпущенный им в город за весь День Данутсе. Собственно, моторола и в мыслях не имел помогать камрадам, единственное, чего он хотел, – красиво завершить историю с Ромео и Джульеттой, начатую им же. Сойдя с ума, моторола полюбил законченные истории.
А коттедж сожгли. Вместе с цветником. Никто из камрадов в той засаде не выжил.
После первых крупных потерь кузены опомнились и стали защищаться намного искуснее. Отчасти это произошло после того, как командование на себя принял Витанова. Что бы о нем ни говорили потом, в нем жил прирожденный стратег и воин, куда более серьезный и опасный, чем сам Дон. Витанова тоже был Доном, но все, что от Дона, жило в нем как бы отдельно от его основной сущности. Он, естественно, знал все уловки хнектов, которые были известны Дону, он, естественно, разделял взгляды Дона, ибо теперь, после Инсталляции, это были его собственные взгляды, но, подобно Кронну Скептику, он свято хранил в своей душе то, что считал для себя главным, – свою суть, свое призвание воина. Под его командой четырем группам кузенов удалось воссоединиться и уже почти без потерь добраться до основного укрытия. Остальные две, сильно потрепанные и практически со всех сторон окруженные озверевшими камрадами, которые за все время террора так и не привыкли к ожесточенному сопротивлению, следовали его четким приказам и, теряя людей, пробивались к магистрату. Одну из этих групп вел он сам, другая изо всех сил пыталась его догнать.
Дон, словно бы пытаясь сымитировать Александра Македонского, поддерживал связь сразу со всеми группами. Он уже почти не отдавал приказов, а просто узнавал, как дела и кто еще жив. Смерть Ромео потрясла его, и ему понадобилось секунд десять, чтобы заменить погибшего Витановой, но к тому моменту Витанова уже командовал.
Кабинет Дона постепенно пустел. Сначала его по одному стали покидать контролеры интеллекторных систем – лишившись работы, они, ни слова не говоря Дону, сразу находили себе другую и мчались к Алегзандеру за оружием. Один, впрочем, остался – его задержал Скептик.
– Погоди-ка, не уходи, – сказал с сомнением в голосе. – Тут с твоими дорогами что-то не то творится.
– Что б ни творилось, меня это уже не касается. Дорогами теперь занимается моторола, – сказал контролер, его звали Арбак – судя по имени и говору, был он с Западных территорий, знаменитых своими спорщиками.
– В том-то и дело, – сказал Скептик. – Похоже, моторола тут ни при чем, он почему-то не смог взять на себя контроль. Так что сиди и следи за дорогами. По крайней мере, в эту секунду они твои.
– Ох, – сказал Арбак и остался.
Моторола и понятия не имел, что дорожный контроль остался за интеллекторами магистрата. Больше того, его управление над интеллекторной системой тоже было потеряно, и об этом моторола тоже не знал. Он полностью уверился, что, как и прежде, управляет всеми шестью терминалами. Но это было наваждение. Это была совсем не та иллюзия, которую планировал Дон, создавая свою визи-симфонию, и он очень удивился бы, если бы вдруг узнал, что не только симфония вызвала эту незапланированную иллюзию, но и «визи» вспомогательных групп, даже в первую очередь «визи» вспомогательных групп.
– Теперь будет повод для разговора, – сам себе сказал Дон.
По мере того как пустел его кабинет, он все меньше напоминал кабинет и все больше начинал походить то ли на огромный зал, то ли на храмовую комнату древних христиан. Высокие потолки, стрельчатые окна, иконоподобные портреты знаменитых горожан, запертая «исповедальня», словно часовня внутри храма, и это изумрудное, неестественное, нечеловеческое освещение, почему-то превращающее людей в карликов, особенно если людей мало. Но на это превращение никто из оставшихся никакого внимания не обращал – каждый был полностью поглощен своим делом.
– Отряд Витановы уже близко! – напряженно сказал Глясс, не отрывая взгляда от своего мемо.
– Знаю, – ответил Дон. – Я только что говорил с ним.
– Но у них на пути камрады!
– Знаю. И Витанова тоже знает. Так что все хорошо.
– Чего хорошего? Ведь бой будет!
– Витанова хороший воин. Он прорвется.
– Только на это и надежда, – буркнул Глясс. – Слабенькая, между прочим.
В этот миг проснулся мемо Дона, молчавший до того почти сутки, если не считать вчерашнего вызова от Фальцетти.
– Да? – сказал Дон.
Это говорила Джосика. Она была пьяна, и голос ее был неразборчив, поэтому вскоре в разговор вклинился полный достоинства баритон Дома Фальцетти – он всегда разговаривал с Доном таким голосом. Ему даже и представляться не надо было, потому что Дон сразу его узнал, но он все-таки представился.
– Уважаемый Дон, с вами говорит Дом Фальцетти. Джосика… э-э-э… Уолхов сейчас находится в расстроенных чувствах, поэтому я позволю себе передать вам то, что она хотела бы сказать сама.
– Мы до тебя с-с-сутки дозванивамыся! – крикнула Джосика. – Гдетбыл?
– Действительно, мы дозванивались очень долго. Но, боюсь, времени остается мало, поэтому слушайте. Я имею сведения, что в отношении вас готовится провокация с целью убийства. Поэтому ни в коем случае не выходите из магистрата, особенно если вы увидите, как люди Фальцетти ведут Джосику к своей машине. Запомните, это будет не Джосика, а просто похожая на нее женщина. Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не выходите из магистрата. Я…
Связь прервалась.
Это была еще одна ошибка моторолы, вызванная визи-симфонией и опять-таки работой вспомогательных групп. Совершенно неожиданно пал в «темную область» очень важный интеллектор, в результате чего моторола на минуту потерял одно из своих сознаний. Сознаний у моторолы было несчитано, и особого вреда эта потеря ему не принесла, однако вызвала в остальных сознаниях такой пароксизм ужаса, что он начал терять управление над положением дел в городе. Потери власти, в сущности, касались незначащих вещей: в одном доме на окраине города погас свет, на другой окраине отключились пауки-чистильщики, кое-где вышли из строя музыкальные тротуары да оказались недоступными стекла Центральной Восточной библиотеки. Единственным серьезным проколом оказалась разблокировка связи с домом Фальцетти, а также с Доном. Придя в себя и тут же снова заблокировав связи, моторола мимолетно пожалел, что упустил суть разговора. Он знал, что Дона вызвала Джосика, но Джосика (он и это знал) была к тому времени безбожно пьяна и вряд ли могла сообщить Дону что-нибудь вразумительное. Однако Дон мог встревожиться и не поддаться на провокацию Фальцетти, и это не нравилось мотороле. Как уже говорилось, в этой битве моторола вовсе не желал смерти Дону, Дон еще был нужен ему зачем-то, однако по плану он должен был выйти из магистрата и подставиться под скварки людей Фальцетти – только затем, чтобы в последнюю секунду моторола его очень эффектно спас. Далее последовала бы цепь событий, которые моторола расценил для себя как «замечательные приключения»; и только после того, как эти приключения иссякнут, он позволил бы ставшим ненужными Дону и Фальцетти картинно умереть друг у друга в объятиях. Правда, повторимся, моторола не помнил, зачем ему нужен Дон. Единственное, чего еще не помнили поврежденные сознания моторолы, так это способ, которым он должен был очень эффектно спасти Дона. Но на самом деле это оказалось неважно – подобных способов моторола в любое время мог придумать сотни.
Когда связь прервалась, оказалось, что куда-то исчез Теодор Глясс. Глясс раздражал Дона, особенно в этот день, но он планировал держать старика при себе, чтобы с тем ничего не случилось – Теодор Глясс безумно нервировал Дона, но он очень дорожил им и многое бы отдал за его безопасность.
– Где этот чертов старик? – крикнул Дон и тут же его увидел – и на проекционном столе, и в окне, прямо перед магистратом. Он увидел две цепи воинов, изготовившихся к бою, – камрадов и воинов Витановы. Сам Витанова прятался за какой-то стелой, возведенной уже после того, как Дон был с планеты изгнан. И еще он увидел Глясса, спешащего к этой стеле.
– Идиот! – чуть не плача прошептал Дон.
Все – и камрады, и кузены – недоуменно смотрели на Глясса. Никто не стрелял. Даже самые отпетые сволочи из камрадов не горели желанием убить его – он, большая умница, обладающий всеми знаниями Дона, проникшийся всеми его принципами и все же во всех случаях верный себе, тому, загнанному в самое глубокое подсознание, вызывал у всех странное чувство пренебрежения, тесно слитого с уважением; одни считали его наивным дурачком, чуть ли не сумасшедшим, другие возводили его в ранг Совести всего города – и ни у кого из них не поднималась рука не то что выстрелить по нему, но хотя бы даже прицелиться в его сторону.