Ничего этого не зная, полностью пренебрегая опасностью, Теодор Глясс подошел к стеле и прислонился к ней спиной. Теперь он загораживал своим телом Витанову, одного из самых дорогих для него людей в Стопариже, и одновременно раскрывал каждому желающему, где находится укрытие главного генерала Братства. Витанова тут же поменял позицию, да так ловко, что никто из камрадов этого не заметил – все они смотрели только на Глясса.
И тут Теодор Глясс заговорил. Он говорил громко, но не надсадно, и не кричал. Голос его был полон достоинства, к нему хотелось прислушиваться.
– Что же это вы, люди? – говорил он. – Как можете вы поднимать руку на тех, кто так вам близок? Да, я понимаю, вы все разные, но в каждом из вас сидит Дон, и, хотите вы того или не хотите, вы все близки, и каждое убийство, совершённое в этом городе, есть не что иное, как братоубийство. Ваши цели разные, это называется «конфликт интересов», а при конфликте кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. Но убивать-то зачем? Я просто не понимаю этого! Вот сейчас вы начнете разряжать друг в друга эти богом проклятые орудия смерти, я не могу представить ничего ужаснее, чем убийство человека, я уже не говорю про убийство человека, который помнит то же самое, что и вы, прошел через то же самое, что и вы, любил и ненавидел то же самое, что и вы, и вам надо убить его только потому, что сейчас он думает немножко не так, как вы.
Стрелять нельзя, нет ничего ужаснее, чем стрельба по близкому тебе человеку, единственный выход из ситуации – собраться вместе, предъявить друг другу свои претензии и прийти к какому-то компромиссу. Споры будут, и споры будут жестокими, но, уверяю вас, они обязательно разрешатся, потому что все мы с вами части одного целого. Дон живет в каждом из вас, и в каждом из вас он еще не убит. Это великолепный шанс для всех нас объединиться и больше никогда не поднимать друг на друга руку.
Что-то случилось со всеми, изготовившимися к бою на площади перед магистратом, – каждый понимал, что старик молотит несусветную чушь, но каким-то необъяснимым образом эта чушь проникала в их сердца, казалась главной на свете истиной, и каждый, даже полностью отринувший от себя Дона, вдруг осознал, что он Дон и что вокруг такие же, как и он, Доны, и ощутил единение с остальными, и радость от единения, и уверенность, что все правильно говорит старик Глясс, пусть у него даже и с головой не в порядке, – и это был один из самых последних и самый краткий локальный кси-шок, зафиксированный в Стопариже.
Все кси-шоки всегда кончаются. Теодор Глясс продолжал изрекать свои благоглупости еще пару минут, пока кто-то из камрадов не убил его длинным лучом скварка – Глясс даже не упал, а просто осел, превратившись в бесформенную кучку дымящихся кусков мяса.
Тут же начался бой, заранее проигранный камрадами, хотя их было больше, да и подготовлены они были лучше, – кузены за несколько минут разметали их в клочья и прорвались в магистрат, не потеряв ни одного человека. Следом за ними, тоже без потерь, в магистрат вошел и второй отряд. Фальцетти в своем убежище визжал почти ультразвуком, а у ублюдка, кажется, закружилась его механическая голова.
Площадь перед магистратом ненадолго очистилась, но вскоре стала заполняться камрадами.
– Вот она! Вот! Двое ведут. Ах, сволочи! – закричал вдруг Дон, глядя в окно.
Подобие было полным. Два камрада волокли к неизвестно откуда появившейся «гусенице» отчаянно упиравшуюся Джосику. Она что-то кричала, обратив лицо к магистрату, словно просила у Дона помощи. Один из конвоиров с силой ударил ее по лицу; она обмякла.
К окну подскочил Скептик. Охнул, заволновался.
– Боже мой, как они ее вытащили? Обманом? Надо что-то делать! Вылазку?
Конвоиры остановились. Джосика вяло пыталась утвердиться на разъезжающихся ногах.
– Дон! – раздался вдруг громоподобный голос Фальцетти. – Предлагаю тебе честный обмен. Выходи один – и Джосика будет ваша.
– Это все-таки Джосика, – прошептал Дон. – Просто не может быть такого полного сходства. И не тридэ – тогда камрады не так бы шли и не так бы ее держали. Да, точно Джосика!
Фальцетти действительно подобрал потрясающего двойника Джосики – гезихтмакерам практически ничего не пришлось делать для усиления сходства. Единственной мелочью, которую упустил Фальцетти, потому что не был знаком с привычками Джосики, были туфли. У себя дома она всегда ходила босиком, и она никогда не выходила из дома в домашнем платье. Сейчас она стояла в очень хорошо знакомом Дону халате и желтых туфлях с мелкими крылышками, она всегда любила такие туфли.
– Туфли, – сказал Дон, и его лицо перекосилось в улыбке.
– Туфли? – сказал Скептик, присмотрел и продолжил: – А, да. Действительно, туфли. Это не Джосика.
Словно поняв, что провокация не удалась, конвоиры поволокли девушку дальше, к «гусенице». Та стала отчаянно отбиваться, видимо, ничего хорошего от камрадов не ожидая. Ее снова ударили.
Через полчаса Дворец Зеленых наслаждений был со всех сторон окружен камрадами. Масса «гусениц», полицейских армированных бесколесок, заполонила площадь и все воздушное пространство вокруг магистрата; впечатляли также толпы камрадов в полном боевом облачении. Все это было совершенно бессмысленно, защита магистрата могла выдержать куда более серьезные штурмы – Фальцетти явно рассчитывал на эффект устрашения.
Наконец, появился и он сам – одетый вычурно и смешно, со шлемом-хутцуном на голове и в комбинезоне изумрудного цвета. В сопровождении четырех охранников он въехал на площадь в открытом «дампере» ручной сборки, остановился у поверженной и еще дымящейся стелы и крикнул громоподобно:
– Дон! Дон Уолхов! Слушай меня внимательно.
Площадь, до той поры гомонящая, тут же стихла.
– Слушаю тебя, Джакомо, – ответил Дон.
– За противоправные действия, совершённые твоими людьми, за неоправданный перехват контроля над шестью важнейшими терминалами города, что только чудом не привело к трагедии, за сопротивление, оказанное твоими людьми органам городского правопорядка, которое привело к многочисленным жертвам с обеих сторон конфликта, я, военный министр города и министр по внешним сношениям, слагаю с тебя полномочия главного магистра Парижа‐100, а также лишаю всю твою команду права действовать от лица магистрата. Также назначаю себя главным магистром Парижа‐100 с правом объявлять чрезвычайное положение и правом замещать главного судью города.
Сообщаю тебе также, что все подготовленные тобой укрытия выявлены, все твои люди взяты под стражу, за исключением тех, кто оказал сопротивление и был при этом убит. Предлагаю тебе и твоим людям немедленно покинуть здание магистрата и сдаться законным властям города. В противном случае здание магистрата будет подвергнуто осаде, а все коммуникации, ведущие к нему, будут отключены. Выходить без оружия, с поднятыми руками. Первым должен покинуть здание ты.
– Я бы с удовольствием, – тут же ответил Дон, – да только тут одна загвоздка образовалась. Даже не знаю, как поступить. Не имею я права передавать свои полномочия человеку, который не имеет контроля над дорожным движением, наземным, подземным и надземным. Вдруг что случится, кто отвечать будет?
– Чушь! – взвизгнул Фальцетти. – Этот контроль давно уже перешел к мотороле Парижа‐100.
– Не может быть! – испуганно сказал моторола и снова начал впадать в ужас.
– Контроль по-прежнему осуществляется интеллекторной системой магистрата. И хотя, как нам стало известно, эта система находится под управлением моторолы, он не может ей управлять. Он не может даже с моего разрешения вернуть себе этот контроль. Впрочем, это легко проверяется. Вот сейчас я попрошу нашего контролера Арбака на несколько секунд запретить любое движение на всех уровнях.
Стая «гусениц» и полицейских бесколесок, медленно барражирующих вокруг здания магистрата, одновременно остановилась. Фальцетти вскрикнул и попробовал сдвинуть с места свой «дампер» – безуспешно. Со всех сторон послышались сигналы тревоги.
– Довольно, Арбак, я думаю, мы их убедили. Отменяй запрет. А теперь мы все попросим нашего уважаемого моторолу взять на себя контроль над движением. Попросим?
– Этого просто не может быть! – снова сказал моторола.
– Как видим, передача не состоялась, – с триумфом в голосе продолжал Дон. – И давайте посмотрим, дорогой мой Джакомо, что же из этого следует? Первая мысль – что-то повредилось в самом мотороле. В таком случае наша обязанность – немедленно его отключить и срочно вызывать специалистов из Департамента Архивации. Однако мы не можем этого сделать, поскольку существуют определенные процедуры, имеющие целью выяснить степень причастности или непричастности моторолы к указанной неисправности, и первым делом надо поэтому обратиться к самому мотороле за разъяснениями. Я уверен, что такие разъяснения будут нам предоставлены, а неисправность устранена. А до тех пор, уважаемый Джакомо, я не имею права передавать кому-либо свои полномочия или полномочия своей команды специалистов.
Начался торг, подробности которого читателю будут неинтересны, а потому мы их и опустим. Скажем только, что торг оказался весьма эмоциональным со стороны Фальцетти и длился часов шесть; все устали.
В конце концов стороны договорились о том, что номинально главой магистрата остается Доницетти Уолхов, иначе это вызвало бы излишние и совершенно в сложившейся ситуации ненужные волнения в городе; заместителем Дона назначался Фальцетти, он становился чем-то вроде серого кардинала, представлял собой настоящую власть и не управлял только действиями дорожного терминала – вплоть до того времени, пока моторола не устранит «неисправность». Поскольку теперь всем в городе было понятно, что моторола немного не в себе и числится полностью здоровым лишь юридически, никто не сомневался, что неисправность не будет устранена никогда, точней, ее удастся устранить только вместе с Доном Уолховым, да и то вряд ли. Что же до присутствия в здании магистрата, то было решено, что допуск туда будет осуществляться на паритетных началах – его получат Дон, Фальцетти, по три специалиста и два охранника с каждой стороны. Остальные из Дворца Зеленых наслаждений немедленно изгоняются. Также решено было разблокировать связь моторолы с магистратом; в «исповедальне» вновь загорелся свет.