В миг остановки до него доносится резкий запах, одновременно знакомый и неизвестный. Запах этот, не напоминающий ничего, нечеловечески чуждый, по сложной цепочке ассоциаций трансформируется у Кублаха в воспоминания о том, как они с Тито Гауфом падали на дом Фальцетти, когда казалось Кублаху, что кто-то чужой прячется под знакомой маской. «Нет, – поправляет себя Кублах, – этот запах напомнил мне совершенно другое, он напомнил разговор с Тито, весь сразу, а точнее, еще раз… но, – скорее всего, в совершенной уже растерянности думает персональный детектив, изнемогающий от азарта погони, но праздно стоящий на улице своих детских игр, – скорее всего, этот запах напомнил мне упорный, плохо соображающий взгляд Джосики – у ее взгляда точно такой привкус».
Тут запах так же внезапно, как и появился, полностью выветривается – Кублах соображает наконец, что запах появился внутри него, что не может быть на свете подобных запахов. Он трясет головой и оглядывается.
Несколько человек стоят, прислонившись к стенам домов и колоннам вододелательного зала, куда он бегал совсем еще сопливым мальчишкой воровать кислородные шарики. Вокруг Кублаха стоят люди и на него смотрят. Среди них – женщина больших лет и с очень злобной фигурой.
– Остановился чего-то, – прокомментировал Фальцетти то ли для себя, то ли для моторолы. – По сторонам смотрит. Гаденыш.
– Только не убивайте его, – довольным тенорком предостерег моторола. – Это очень опасно.
Фальцетти захотел спросить, почему опасно, однако не спросил и удивился, что не спросил, и, жадно глядя на Кублаха, звучно сглотнул.
А Кублах все еще оглядывается по сторонам. По какой-то очень мудреной ассоциации (где участвуют ацидоберезы), а вовсе не из чувства невыполненного долга, он вспоминает о Доне. Дон сравнительно далеко. Он, скорее всего, прячется где-то в Южных кварталах – Кублах не понимает где, но направление чувствует хорошо.
– Ну вот и все, Дон. Теперь ты мой.
– Ну и черт с тобой, Кублах. Радуйся – добрался ты до меня. Только на нервы не действуй. У меня тут еще дела.
– Хе-хе! – отвечает Кублах.
И его наполняет радость от того, что Дон наконец ответил, беспричинная ярость выветривается окончательно и неведомым образом превращается в запах можжевеловых веток, жженых можжевеловых веток, мокнущих под дождем – в домашней одороколлекции Кублаха есть несколько похожих экземпляров. Взаимодействуя с радостью, запах становится восхитительным, бодрящим стимулом для продолжения охоты, охоты уже под другим слоганом, и Кублах, ощущая звериную готовность к прыжку, весело повторяет свой обычный рефрен:
– Иду к тебе, Дон!
Но только на этот раз Дон почему-то не отвечает.
И Кублах срывается с места, невозможно больше стоять.
Он спешит, он идет быстрыми шагами – и дома улицы Позора колышутся ему вслед, и ацидоберезы тянут к нему стволы. В нерешительности постояв, трогаются вслед за ним немногочисленные прохожие. Кублах с каменным лицом спешит изо всех сил. Наплевать ему на преследователей и на зевак тоже плевать. В стороне, справа, через несколько улиц, остается дом, в котором четверть века назад жили его папа и мама, а потом только мама, а потом и вовсе чужие люди. Это так странно и несправедливо, казалось ему тогда, что, проходя мимо знакомой двери, он не имеет права ее открыть, не имеет права войти, потому что все там чужое, – где-то в стороне от его пути остался тот дом, никаких по этому поводу сожалений.
В Париже‐100 не слишком жалуют прямые углы – большинство улиц смыкается между собой наискось. Переулок с уже забытым названием (к улице Позора градусов под тридцать, с ним у Кублаха связана какая-то история, в которой замешан истошный вопль – а больше ничего в памяти не осталось) смотрит в ту сторону, где Дон, и Кублах сворачивает туда. Переулок темен и узок, крыши неухоженных домов смыкаются над головой. Они совершенно не пропускают солнце (Кублах думает: «Какой огромный здесь день по сравнению с метрополией»), по переулку идет молодая парочка, они разом спотыкаются, увидев его. «Я страшен во гневе, – думает Кублах. – Это хорошо, что я страшен».
Он опять во власти азарта, ноги сами несут его. Как пульс при головной боли, ощущается им сигнал, идущий от Дона. Дон рядом, до него не больше двух километров, Доном (чувствует Кублах) уже овладевает апатия – так бывает всякий раз, когда Кублах выходит на его след. Неотвратимость. Дон уже сдался. Что бы он ни натворил в Париже‐100 – а это явно что-то ужасное, – все будет узнано и квалифицировано специальным судом, в котором и Кублах поучаствует тоже. Но это случится потом, а пока что его надо захватить и побыстрей увезти отсюда. Кублах до сих пор не может забыть, как пытались спасти Дона жители Даунтауна, где тот свел с ума моторолу и умудрился поднять чуть ли не восстание против машинной консультационной деятельности (как один тогда сказал: «Пресловутая якобы консультационная деятельность»). Дон опасен, и с каждым новым побегом его опасность для общества возрастает неимоверно. Это поистине выдающийся человек.
– Он куда-то очень быстро идет, – сказал Фальцетти. – У него какая-то цель. Куда это он идет?
– К Дону, конечно, – отозвался моторола. – Куда еще может направляться персональный детектив Дона?
– Но так нацеленно… Он правильно идет к Дону?
– Правильно.
– Но кто сказал ему адрес? Джосика ему об этом не говорила. Ведь так?
– Не говорила. Так. Я не имею ни малейшего представления о том, кто бы мог ему подсказать, – ответил моторола тоном, дающим понять, что он ни малейшего желания разузнать также не имеет в наличии. – Он, кроме Джосики и Гауфа, ни с кем не общался. А Гауф, во‐первых, и знать ничего не мог, а во‐вторых, ни слова об этом Кублаху гарантированно не сказал.
– А не могли они ему записку передать незаметно?
– Не похоже, – прокрутив все записи, констатировал моторола.
– Но ты уверен, что он идет именно к Дону?
– Нет, – ответил моторола, имея в виду более формализованное значение понятия «не уверен», чем у Фальцетти. Моторола прекрасно знал о существовании джокера, но почему-то не хотел, чтобы об этом узнал Фальцетти.
Фальцетти задумался. Он прикусил губу, злобнейшим образом сощурил глаза и стал хищно барабанить пальцами по столешнице – это у него бывало всегда, когда он задумывался.
– Тогда будем брать! – наконец решил он.
– Хм, – буркнул моторола и больше ничего не сказал для Фальцетти.
Тем временем азарт Кублаха приобретает гомерические размеры. Сигнал Дона очень силен, однако Кублах никак не может выйти на нужное направление. Район, куда он попал, знаком ему, но он не помнит, что это за район. Лабиринт тупиков и улочек – очень удобный для жизни, но крайне неудобный для персональной охоты. Некоторые арки заколочены, но Кублах, используя настроение и некоторые специальные приемы, идет напролом. Это помогает мало. Он путается.
За ним тянется уже целая толпа. Это не люди Фальцетти, кто бы он ни был. Это просто жители города, и непонятно, чего им нужно от Кублаха – никогда еще процесс охоты не притягивал к нему столько зевак. Каждый, кто видит его, в удивлении останавливается, а потом устремляется вслед за ним, очень почему-то взбудораживаясь. Преследователи тихо переговариваются, но угроз не источают – Кублах к таким вещам очень чувствителен, – скорее наоборот: они благожелательно расположены к Кублаху и немного побаиваются его. Но вот идут, понимаешь…
Потом, потом, все потом, сейчас важнее другое! По городскому лабиринту он мечется, как зверь в клетке.
Толпа растет. Все больше бросается в глаза то, какие странные люди составляют ее. В ней почти нет женщин, а те, что есть, держатся вместе, не смешиваясь с мужчинами – за редкими исключениями. Все они неотрывно смотрят на Кублаха, просто смотрят, и всё! Ни одного знакомого лица – это естественно, столько лет прошло, но Кублаху кажется, будто он каждого где-то видел. Они опять мешают ему сосредоточиться на Доне, азарт жжет его, как чесотка. Дон где-то совсем рядом, но лабиринт улиц, люди, прибывающие уже отовсюду, – все это сбивает его.
– Что он мечется? – спросил Фальцетти. – Это он так ищет Дона?
– Он в них Дона узнает. Ему кажется, что каждый из них – Дон.
– Неужели еще так много донов? Ты же говорил, что большинство «возвращается».
– Большинство «возвращается», – бесстрастно подтвердил моторола, а Фальцетти почему-то разъярился. Он зарычал и ударил по столешнице кулаком.
Люди со всех сторон, Кублах ничего не может понять. Они смотрят на него невыразительными глазами, нехотя уступают дорогу, они не опасны совсем, но Кублах изрядно нервничает: ему не нравится, что так много людей. Кублах растерянно оглядывается, он почти уже и забыл про Дона, невозможность понять, что происходит, рождает ужас.
– Что? Что вы? Что вам от меня надо? – не выдержав, кричит он, но никто не отвечает ему.
«Во всем этом очень много театрального, – думает Кублах, – так в жизни не может быть, они бы еще в пляс пустились или что-нибудь этакое хором запели для полной картины идиотизма».
– Эй! Пустите меня! Немедленно! – кричит он.
Никто не держит его, ему пытаются уступать дорогу – пожалуйста! – но за теми, кто перед ним расступается, плотной стеной стоят другие, а за ними еще другие, и кажется Кублаху, что нет конца этим живым стенам. Он отчаянно продирается сквозь толпу, он пускает в ход силу и те приемы, которым его учили как персонального детектива, и самые нерасторопные, хрипя или вздыхая басом от боли, падают в стороны. Кублах свирепеет – он в этот день только и делает, что свирепеет, ему уже и надоедать начинает свирепеть. Но кто бы ни были эти люди, что бы ни заставляло их толпиться вокруг него, нет им оправдания никакого, потому что они препятствуют Кублаху делать то, за чем он приехал на их планету – захватывать своего персонального преступника Доницетти Уолхова. Но много, слишком много людей.
– Да что вам от меня надо? Пустите! Да разойдитесь же!