Кублах попытался встать с кресла, не получилось. А сидя в кресле, он ничего не мог предпринять, он даже не мог придумать, что можно предпринять в таком положении. Такое теплое, мягкое, удобное кресло, как мамочкина кровать.
Фальцетти между тем вещал из своего удивительного костюма.
– Вы не можете себе представить, как я удивился, когда он вдруг оказался около моего дома, – говорил он, видно, давно уже и с увлечением что-то Кублаху рассказывая. – Я просто чуть в обморок не упал. Преступник, геростратик, до такой степени дошедший в своих противозакониях, что к нему даже вас приставили, чтобы, значит, больше не убежал. Мы знакомы с ним были прежде, еще до того, как он выбрал себе эту стезю. – Тут Фальцетти ненадолго запнулся, повторил последнее слово как бы про себя, полуприкрыв глаза и поцелуйно вытянув губы: – Стезю… Поэтому я, как человек толерантный и понимающий о порядочности, решил принять его, чтобы впоследствии либо простить, если он раскаялся, либо сдать властям. Впустил, а он, представьте, даже не поприветствовал, сразу сходу кричит: «Где твой Инсталлятор, а то убью!»
И сделал паузу, ожидая, когда Кублах спросит, что за Инсталлятор.
Но Кублах спросил другое, про Инсталлятор ему было неинтересно, да и не верил он ни одному слову Фальцетти, у которого с головой явно было не все в порядке.
– Это вы не про Уолхова говорите, – сказал он. Не было на свете человека, который знал бы Дона так же хорошо, как его персональный детектив Иоахим Кублах, даже Джосика, бывшая жена Дона, которая теперь… словом, бывшая жена его, уверен был Кублах, не знала Дона так хорошо. И Дон, про которого рассказывал Фальцетти, совсем не был похож на Дона, которого он знал.
Фальцетти досадливо поморщился от недогадливости слушателя.
– Про него, про кого же еще! Вот вы спрашиваете меня, что за Инсталлятор, а ведь это я его изобрел, что-то вроде обмена разумов, но не такой, как в лечебницах, он не на одного человека работает, а по площадям…
– Как это, по площадям? – Кублах наконец заинтересовался, чем немало рассказчика обрадовал: по настоящим слушателям Фальцетти очень соскучился за последние годы, оттого их и ненавидел.
– Ну как? Берется ограниченная площадь, туда запускаются добровольцы, которым в лечебницах разум их сохранили в хранилищах, чтоб после эксперимента обратно вернуть, потом они облучаются неким таким прибором, я его Инсталлятором называю, и передают им всем разум одного человека…
– А зачем? – не удержался Кублах от вопроса, хотя об ответе догадывался, потому что о людях-изобретателях знал неплохо: у него знакомый в свое время лечился от этого, причем долго.
– Ох ведь какой вы! – радостно вскинулся Фальцетти. – Так ведь если б было зачем, давно бы уж ан-тел-лекторы изобрели – бездушные, упертые механизмы, – у них фантазия прагматическая, в том-то весь и фокус, чтоб низачем, уж туда-то эти… сочленения не полезут! И он ведь откуда узнал, про Инсталлятор-то, я ведь ему по доверчивости и сам предложил когда-то поучаствовать в эксперименте в качестве человека-передатчика, когда он еще на стезю свою преступную только вступать собирался и я ему доверял… Он тогда не согласился, и ведь не согласился исключительно по завистливости, гордый был, не захотел, чтобы хоть кто-нибудь, хоть на время стал таким же, как он, он ведь у нас единственный в своем роде – вон ведь, даже вас к нему прикрепили (хотя здесь я его в чем-то даже и понимаю), – не согласился и ушел, преступными деяньями соблазненный.
– А сейчас, значит, он попросил, и вы сразу отдали?
Смертью разило от Фальцетти, смертью и смертной фальшью. Кублах был уверен, что живым его отсюда не выпустят. Надо было тянуть время и набирать силы.
– Так этот ваш Дон особенно и не спрашивал – силой отобрал у меня Инсталлятор, как увидел. Я как раз в руках его держал, кое-какие изменения в него вносить собирался, я ему говорю: «Как же, у меня и добровольцев нет на это дело», – не понимаю ничего, что он сотворить собирается, а он настроил мой Инсталлятор (это я так прибор свой назвал, хотя теперь подумываю Опылителем назвать, вот как вы считаете, уместно ли здесь упоминание о пыли, не слишком ли в лоб?), настроил, представьте, сразу на весь город и говорит: «Здесь все добровольцы, люди доброй воли, а как же, так что мы сейчас на всех твой прибор и опробуем». Я, вы знаете, я просто в шок впал от такого ужасного заявления, еле-еле успел защитный шлем нацепить, как он кнопочкой – щелк! И все в нашем городе в один момент стали Донами Уолховами. Ему-то ничего – он как был Дон, так и остался, – а другие?
Кублах оторопел. Он понимал, что Фальцетти врет, причем врет нагло, издевательски, совершенно не рассчитывая на то, что ему поверят (не выпустят, точно! Надо скорей набирать силы), но в главное, в то, что Дон опылил своим сознанием целый город, он поверил сразу и окончательно. Потому что Гауфа вспомнил.
– Я хочу, наконец, поговорить с моторолой вашего города, – резко заявил он, попытавшись встать с кресла и снова в этом не преуспев. – С моторолой вашего города. Это мое право!
– Так я здесь, с самого начала здесь и в любой момент могу с вами поговорить, – раздался вдруг откуда-то сзади очень знакомый голос.
Вот тогда Кублах наконец умудрился покинуть кресло, вскочил как на пружине, повернулся назад, пригляделся, никого не увидел и тут же хлопнул себя по ляжкам.
– Ах да, – сказал он с досадою, – только голос, конечно, только!
Кублах встревожился по-настоящему. Он не понимал, что происходит. Моторола заодно с этим уродом, как это может быть? Но если так, то будет очень сложно уйти, даже для персонального детектива. Тысячи мыслей, тысячи вопросов осадили его, но он подавил растерянность, на потом оставил ее.
– Считается невежливым, – сказал голос, идущий от входа в зал, оттуда, где замерли угрюмые парни числом пять, – считается невежливым для моторолы появляться в городских магистратах в трехмерном виде.
– Да знаю уж, – сказал Кублах, по-прежнему стоя спиной к Фальцетти, который по этому поводу начал уже вскипать, – мне нужно поговорить с вами, и мне не важно, в каком вы виде. Для начала официально представлюсь. Я Иоахим Кублах, персональный детектив Доницетти Уолхова, совершившего побег из пенитенциарного заведения и, как я понимаю, успевшего нахулиганить и в вашем городе. То, что здесь происходит, мне непонятно и вызывает массу вопросов к вам, которые я надеюсь задать чуть позже, а пока прошу вашего содействия… то есть почему прошу? Требую!.. Требую вашего содействия в поимке Дона и транспортировке его с вашей планеты, потому что, как я понимаю, здесь в этом почему-то чинятся мне препятствия.
Фальцетти призывно кашлянул, Кублах проигнорировал, моторола же сказал так:
– Позволю себе предположить, что препятствий вам больше чиниться не будет.
– Наоборот, только всяческое содействие! – каркнул Фальцетти из-за спины, настолько разозленный своей забытостью, что уже и ублюдок к нему откуда ни возьмись подбежал, которого тут же отшвырнули ногою, так и не выпроставшейся из-под мантии.
– Именно, всяческое содействие, – подтвердил моторола. – Однако должен вас просить отложить нашу с вами более обстоятельную беседу до того времени, когда вы закончите разговор с главным распорядителем городского магистрата – господином магистром Джакомо Фальцетти. Полагаю, после этого разговора число вопросов ко мне у вас уменьшится.
– Вот именно, – снова каркнул Фальцетти. – Повернитесь!
Кублах подумал немного и повернулся. И даже снова сел в кресло – оно было таким же низким и мягким, но на этот раз совсем не мешало.
– На чем я остановился? – злобно спросил Фальцетти.
Кублах, конечно, помнил, однако в ответ безразлично пожал плечами, а голос моторолы предупредительно уточнил:
– Вы, господин Фальцетти, остановились на том, что все в нашем городе в один момент стали Донами Уолховами.
– Да, – сказал, успокаиваясь, Фальцетти. – Он, фигурально выражаясь, в один момент всех убил. Собой. Чтобы все они, в один момент ставшие Донами, избежали, как вы выражаетесь, пенитенциарного наказания.
Далее последовал длинный, но увлекательный монолог Фальцетти о том, какой непредставимой сволочью показал себя Доницетти Уолхов, завладев городом; о том, как он, снедаемый желанием избежать цепких рук закона в виде своего персонального детектива, устроил в Стопариже настоящий террор, узурпировал власть в городе и вынудил моторолу объявить карантин; однако негодяй просчитался – не будучи настоящим ученым и, более того, настоящим изобретателем, он не учел, что многие из тех, кого он сделал своими копиями, копиями быть отказались и сумели вернуть себе свою прежнюю личность; вернув, объединились единым фронтом, в решающем бою сломили сопротивление узурпатора и его приспешников, однако тот сумел избежать плена и теперь держит весь город в напряжении…
Еще в начале этого монолога Кублах почувствовал, что еще немного, и он будет готов к Импульсу, но то, что рассказывал Фальцетти, было настолько ужасно, что отвлекло его от набирания сил. Нет, конечно, он понимал, что это все тот же бред, что и раньше, наглый, глумливый бред, даже не притворяющийся действительностью, в который может поверить только к смерти приговоренный – да, в сущности, для приговоренных и предназначенный, – и, стало быть, следовало спешить с Импульсом, но, как и раньше, Кублах улавливал во всем этом бреде-приговоре вкрапления правды, правды ужасной и невозможной, правды, объяснения для которой он не находил.
И еще очень мешал Кублаху звездопад, осыпающийся по внушительным стенам зала, – древняя, претенциозная и очень неудачная мода, которая в свое время вспыхнула в Ареале, но продержалась совсем недолго, сошла почти на нет сразу после того, как перестала считаться эталоном безвкусия. Звездопад, правда, оказался не совсем обычен – это было не простое кружение и медленное опадание звезд-снежинок, они то и дело взвихрялись, складывались в тут же пропадающие картинки и, показалось Кублаху, выказывали настроение Фальцетти, отражали сумбурный ход его мыслей, и получалось, что даже мысли насквозь фальшивили у Фальцетти. И эти звезды на стенах действовали на Кублаха гипнотически, они не то чтобы расслабляли его, но мешали сосредоточиться и приготовит