– Второй отряд прибыл, – сказал Шутенер (по двери и стенам прошла нервная дрожь – где-то вверху был проглочен очередной грузовой телелифт).
– Четвертый! – неожиданно для себя заорал Дон. – Четвертый где?! Мне четвертый самое главное, что вы мне всё про второй, знаю я, что он прибыл, мы четвертого ждем!
Шутенер-Строк с достоинством переждал бурю, а потом важно кивнул, мол, вот именно, мол, вот про это вот самое я и хотел…
– С четвертым еще неясно, а пока прибыл второй.
На самом деле с четвертым отрядом все прояснилось уже, наверное, с полчаса – он был рассеян в стычке с камрадами. Разбежались парни. Даже боя не приняли. Однако Шутенер-Строк в роли дурного вестника выступать не хотел, он предоставлял это расхлебывать Витанове.
– В общем, так, – решил Дон. – Ждем до двенадцати, потом выступаем. Для выступления составь дополнительный план. На тот случай, если четвертый не появится. У него, наверное, стычка с камрадами. Вряд ли есть смысл их ждать.
– Это здраво, – одобрил Шутенер-Строк. – Это мы сделаем.
Он напыжился и собрался выходить.
– Подожди, – остановил его Дон. – Ты еще один план составь. Если со мной что случится…
– Уже есть! – Шутенер-Строк осекся и даже рот ладонью прикрыл, когда Дон, резко обернувшись, яростно посмотрел на него. Но вдруг застыл.
«Дон! Ты слышишь меня, Дон?! У меня тут маленькая задержка. Но ты не надейся, я до тебя все равно доберусь».
«Я и не надеюсь», – подумал Дон. Кублах радостно осклабился.
«Да, послушай. Ты здесь что-то ужасное натворил, никак не пойму что. И этот твой Фальцетти, он псих какой-то! Мне придется защищать тебя от него – он хочет тебя убить».
«Я знаю», – ответил Дон. Он уловил сочувствие в мыслях Кублаха. Обыкновенное, знакомое сочувствие. Кублах, если бы мог, и от себя бы защитил тоже.
«Значит, ты уже побывал у Фальцетти в лапах? И убежал от него вдобавок. Ты ловкий боец, Кублах, не ожидал. Хотя… если бы он знал о том, что убить тебя – значит убить меня, ты бы от него так просто не ушел».
«Странно, – ответил Кублах. – Я сейчас иду по бульвару Чести. Я так понимаю, до тебя уже недалеко. Помнишь, сколько времени мы провели с тобой на Бульваре Чести?»
«Помню, – сказал Дон. – Не мешай мне пару минут, мне надо кое-что решить. Дела».
Пришли от Валерио. Сообщили, что на бульваре Чести засекли Кублаха. Спросили, что с ним делать, когда поймают. Дон ответил – уничтожать. «Черт с ним, со мной». Потом поддался на уговоры, переменил решение – упрятать и обездвижить.
Кублах терпеливо ждал, пока Дон не освободится. Он даже замедлил шаг – пусть свои распоряжения отдает. Пустые узорчатые скамьи призывно поскрипывали, переступая ножками, невероятный птичий гомон несся из сцепленных над головой крон, хотя ни одной птицы видно не было. Какой-то старичок скорбно сидел у могилы неизвестного поэта, да оборванный рыжий мальчонка с безумным взглядом кувыркался в синеватой стопарижской траве. Один глаз у памятника над могилой был выклюнут, второй – устало закрыт, левая щека нервно подергивалась. То и дело над головой просвистывали бесколески.
«Значит, на бульваре Чести? – прорезался голос Дона. – Действительно, недалеко. Все я помню. Еще лучше, чем ты. Только что же здесь странного?»
«Роли наши с тобой, Дон…»
«Так ведь роли на то и роли. Мы эту тему с тобой еще в прошлый раз до косточек обсосали. Ты иди помедленнее, Кублах. А?»
«Но это действительно странно. Здесь, на Стопариже, у меня очень сильное ощущение, что я не охотник, а ты не дичь. Не подумай чего, я иду за тобой и возьму тебя, как и в прошлый раз, но все равно… ощущение, будто мы такие же приятели, как и раньше. Мы никогда не договаривались о встрече. Мы каждый раз будто бы случайно встречались на бульваре, всегда в один и тот же час».
«Да. Тогда каждый вечер был приключением. У меня болит голова».
«А помнишь Клиффа? Где наш Клифф, ты видел его?»
«Клифф умер, еще до меня. Шел по улице и умер. Бездельником Клифф закончил. Его даже и не искал никто, моторола опознал. Голова очень болит, честно. Ты совсем близко».
«Дон», – сказал Кублах.
«Да?»
«Это правда, что мне сказал твой Фальцетти?»
«Я не знаю, что он тебе говорил…»
«Но это правда?»
«У тебя никогда так голова не болела, как у меня».
«Ты убил нашего Клиффа».
«О чем ты? Он до меня умер!»
«Ты их всех убил, правда?»
– Не-э-эт! – Дон заорал так, что в соседней комнате смолкли все разговоры и все повернули головы в его сторону.
«Нет, я никого не убивал вовсе! Теперь это стало совсем ясно! Если кто захочет, он сможет в себя вернуться, просто потом он будет немножко я, у него будут рудименты из моей памяти. Я никого не убивал, я ничего такого даже не подозревал, я не хотел никаких убийств!»
«Но убивают. Прямо на улицах».
«Это Фальцетти, параноик, маньяк!»
«И дети сумасшедшие повсюду».
«Мы их отыскиваем и лечим. Я не знал, я ничего такого и не подозревал даже, не было такой информации!»
«И все семьи разбиты. Жена стала мужчиной и не помнит своего мужа. Ей противно лечь с ним в постель, для нее это извращение. Ты изувечил всех женщин города».
«Я не знал! Это временно! Им потом не будет противно, многим уже сейчас не противно!»
«Массовая проституция, Дон. Дикий разврат и дикое пуританство. Женский террор. Старики проклинают тебя за свою старость, слабые и больные не могут простить тебе своих слабостей и болезней».
«Ты ничего не понимаешь. Здесь все сложнее».
«И страшнее. Не так?»
«Да, – глухо сказал Дон и поморщился. – Да. Знаю я все. Знаю. И о бандитизме, и об убийствах бессмысленных, и о том, как жгут музеи и стеклотеки».
«А Фальцетти? Дон! Ведь Фальцетти».
«Скорей не он, а его камрады».
«Камрады?»
«Банда его, вот что ужасно. Они устраивают террор. Массовые убийства, массовые издевательства. Я долго не мог поверить, что это я. Они говорят, что наводят порядок, а на самом деле хотят одного – наводить ужас. А порядок – это вторично. И ты меня не суди, Кублах, хоть ты меня не вини. Хватит с тебя и того, что ты меня поймаешь и водворишь. В самый неподходящий момент».
Кублах был уже близко, однако разговор заканчивать не хотелось.
Он присел в парковое кресло под каким-то очень пахучим деревом, и дерево тотчас склонилось над ним, наполовину спрятав под своей кроной, протянув к нему бесформенные ярко-рыжие плоды и твердые блестящие листья. Вздохнув, кресло подстроилось под тело Кублаха.
– Массаж? Нарко?
– Нет.
Почти никого вокруг не было. «Пустой город, – подумал Кублах, – совершенно пустой, я никогда не видел его таким. Город гальванизированных трупов, так, кажется?»
Дон между тем все бубнил и не мог остановиться:
«Они все винят меня, они – будто не я, и я даже не о пучерах говорю, я про тех, кто остался мной, имеет память мою, мысли, стремления, хотя таких все меньше и меньше… Они, если даже и не говорят, все равно меня обвиняют. Да я и впрямь не здорово поступил».
«Но зачем? Объясни, зачем? Ты – да! Ты преступник, преступник по рождению, всегда им был, и, поверь, я сейчас не вкладываю в это слово отрицательный смысл. Мы хоть и приятели были, но слишком разные, противоположные даже. Любое ограничение твоей свободы вызывало у тебя ярость».
«Свобода – это единственная собственность, данная человеку от рождения. Его единственный товар, которым только он имеет право распоряжаться. Я готов отдать свободу за что-то, даже за просто так, но никто не имеет права без моего согласия отнимать ее у меня».
«Да. Ты говорил. Мы с тобой этот пункт обсуждали. Раз сто пятьдесят. Но я-то не такой! У меня все наоборот. Я сам, собственным разумом, лишал себя даже той доли самостоятельности, которая за мной признавалась. Мне она не нужна…»
«Ничего не наоборот. Это одно и то же».
«И все-таки здесь разница кардинальная! При всем том ты, преступник, никогда намеренно не причинял людям зла, ты и мысли такой не допускал – убить человека, лишить его личности. Ты считал, что все свои преступления совершаешь ради людей, все уши мне прожужжал…»
«Да! Да! Да!»
«Ради людей, ради их ложно понимаемого счастья! Здесь мы с тобой никогда не сойдемся!»
«Здесь мы точно не сойдемся с тобой, да».
«Зачем же ты весь этот ужас устроил? Что тебе понадобилось в Стопариже, что гнало тебя к Фальцетти, к этому придурку, к этому городскому сумасшедшему?»
«Ты, может быть, забыл, что он мой учитель».
«Он сумасшедший».
«Я сейчас все объясню. Дай минуту. Не иди быстро, ты уже совсем близко, я не успею, мне обязательно нужно успеть к часу. В час начнется».
«Что начнется?»
«Так, кое-что. Потом можешь забирать, я не буду сопротивляться».
«Да уж, не советую».
Крича и угрожающе размахивая руками, промчались мимо какие-то люди. Тот, что бежал впереди, с окровавленным лицом и в разорванной вервиетке, на бегу все время оглядывался. Бегущие свернули с аллеи и скрылись за поворотом. Топот мгновенно стих, будто все они остановились разом, тайно поджидая кого-то. Вообще – наступила полная тишина.
Кресло крякнуло и заерзало, будто захотело выпихнуть Кублаха. «Вполне возможно, – подумал он, – моторола контролирует здесь все, в том числе и парковую мебель. Может быть, он таким образом предупреждает меня об опасности?»
«Ты не слушаешь меня, слушай! – горячечно взывал Дон. – Что ты мне про какое-то кресло, я тебе важное говорю. Ты спросил – слушай».
«Да, – подумал Кублах, – такие речи хорошо вести со своим преступником после того, как он пойман. В относительном уюте вегикла, когда он спеленут твоей волей по рукам и ногам и ты – исключительно из любопытства – даешь волю его языку. И болтаешь с ним напролет все эти часы, и философствуешь, и, главное, даешь ему понять, кто в доме хозяин. Тогда можно. Но только после, а не до. До – глупо».
«Я слушаю».
За углом, где скрылась погоня, раздались истошные вопли.