Академик долго изучал портрет, затем брезгливо отодвинул его в угол и сказал:
— У вас нет идеала, мой друг! Это слишком правдиво!— И здесь в ответ синьор Реди услышал самый непочтительный хохот испанца.
— «Слишком правдиво!» Спасибо, синьор, вы сказали то же, что сказал его святейшество нашему Веласкесу: «Слишком правдиво!» Для меня нет лучшей награды, синьор!— Мигель в эту минуту напоминал буйнопомешанного, и академик устало махнул рукой: что спорить с сумасшедшим!
— Ну хорошо! Вы получите диплом. Но не за эту мазню, а за свои рисунки. Там у вас есть линия!— И академик удалился, объявив всем ученикам на прощание, что он уезжает на этюды и закрывает мастерскую до осени. А через несколько дней уехал к себе на родину и Мигель, которому Флорентийская академия выдала не диплом художника, а диплом гравера и рисовальщика. С отъездом Мигеля и роспуском мастерской на летние вакации Никита остался совсем один, И по-прежнему не было никаких вестей из России, не приходил обещанный царский пансион.
Давно уже была заложена последняя ценность: дорогие часы, работы знаменитого часовщика Клода Райяра, подаренные некогда Сонцевым за верную службу. Одну только вещь по-прежнему бережно сохранял художник: знаменитую статую римской Венеры. Вечерами он снимал увесистый замок с чулана, ставил статую поближе к окну и в сумерках подолгу любовался переливами и пластикой мрамора. И почему-то вспоминал Розу — живую, теплую римлянку, столь не похожую на ледяной холод прекрасной статуи. И однажды по памяти, поглядывая на мраморную Венеру, снова написал «Обнаженную римлянку». И в том портрете словно расцвела Роза.
Днем он напрасно предлагал свои услуги живописца в богатые и знатные дома. Ему не отвечали. Казалось, вся Флоренция убежала в веселые деревеньки, утопающие в садах и нежащиеся в летней тени под холмами, обсаженными виноградниками. В городе остались одни сторожа да последняя голытьба, которой некуда деться. Разъехались и все сотоварищи Никиты по мастерской, и не к кому было зайти перекинуться словом, так что, случалось, он целыми днями ни с кем не разговаривал. Впрочем, был один человек, который очень и очень желал с ним переговорить: то был толстячок Чирелли. В том Никита и убедился однажды поздним вечером, когда робко, стараясь не шуметь, поднялся на свой чердак и увидел домохозяина, восседающего на стуле посредине мастерской. В ожидании художника синьор Чирелли внимательно изучал работы своего постояльца.
— Сударь! — возмущенно начал было Никита, увидев, что в его убежище вошли без всякого позволения.— Если вы в столь поздний час пришли за деньгами, то вот вам задаток, а завтра я заплачу весь долг. — И он протянул домохозяину несколько сольди, полученных за случайный труд — всю вторую половину дня и вечер Никита таскал на тачках песок и кирпичи на стройке вместо заболевшего подмастерья.
— Оставьте эту безделицу себе на ужин, молодой человек!— Синьор Чирелли отодвинул деньги,— Лучше скажите: это Рафаэль?— Трость синьора уперлась в копию с Рафаэлевой «Мадонны со щегленком»,— И не говорите мне «нет»! Я ведь тоже был когда-то допущен в галерею великого герцога и стоял перед картиной божественного Рафаэля. Мы, итальянцы, все в душе художники, запомните это, молодой человек!
— Но, синьор Чирелли, сие только копия с картины великого Рафаэля,— пробовал было возразить Никита, благословляя про себя тот случай, который задержал хозяина перед чуланом.
— Зато какая славная копия! У вас такой верный глаз, синьор Никита. Ну признайтесь, положа руку на сердце, какой англичанин, а богатых лордов ездит в наш славный город все больше, отличит настоящего Рафаэля от подделки? И все эти знатные лорды так хотят увезти с собой из Италии именно Рафаэля. Между прочим, я на днях продал вашу «Обнаженную римлянку» одному англичанину за весьма приличные деньги, выдав ее за раннего Рафаэля!— Синьор Чирелли засмеялся мелким и дробным смешком, словно воробышек склевывал доброе зерно.— Так что вам стоит, синьор художник, поставить вот здесь, на обороте холста, в самом уголке, маленькое имечко — Рафаэль! А я через свою лавочку всегда найду вам глупого и богатого покупателя. И все разойдемся с миром: лорд уедет в Лондон, вы — в Москву, а я останусь на берегах Арно!— В возбуждении от предстоящей сделки синьор Чирелли даже поднялся со стула и схватил художника за руку. Но к его немалому удивлению, этот московит вырвал руку и, схватив палку, совсем по-варварски принялся выколачивать пыль из халата домохозяина, приговаривая по-русски:
— Это тебе, живоглот, за жадность! Это за подлость! А сие за то, что ты так плохо обо мне подумал!
На жалобные вопли синьора Чирелли на чердак поднялась его дородная супруга, и скоро дом наполнился такими криками, что сбежались все жильцы, а следом явились и жандармы, совершавшие вечерний обход, так что эту ночь Никита провел в квартальном участке, среди поножовщиков и бродяг — лаццарони. И всю ночь он не мог заснуть, думая, открыл или не открыл хозяин дверь в чулан, где стояла бесценная статуя. Ключ от замка чуланчика Никита, правда, всегда носил с собой, но что стоило синьору Чирелли сбить замок и проникнуть в кладовку? Он проворочался всю ночь и забылся тревожным сном только на рассвете.
А утреннее пробуждение было неспокойным: пропала последняя его ценность — нательный золотой крестик, матушкино благословение, которое он хотел пронести через все дороги войны.
Он пожаловался было на кражу усатому сержанту, но тот в ответ загоготал, как жеребец: «Го-го-го! У нищего мазилки золотой крестик!» Впрочем, золото есть золото, и сержант устроил повальный обыск среди заключенных. В лохмотьях одного грязного лаццарони и сверкнул золотой крестик.
— Вот оно, матушкино благословение! — вскинулся было Никита, но сержант молвил лукаво:
— Нужно еще доказать, чей это крестик. Сей почтенный синьор,—он показал па бродягу,—тоже ведь твердит, что и у пего была матушка! Истина мне дороже всего на свете, синьоры, так что пусть пока крестик побудет у меня! — И сержант опустил золото в свой широкий карман. А вслед за тем строго наказал Никите:— Не беспокойте меня боле вашими глупостями, иноземец! Сидите и ждите скорого и правого суда за насилие, учиненное вами над нашим синьором Чирелли.— Нет сомнения, на чьей бы стороне оказался сей скорый и правый суд, но заветная звезда в сей час заглянула вдруг в камеру, где томился Никита.
Сначала раздались громкие голоса, и среди них Никита, еще не веря, опознал громкий голос Сонцева, затем зазвенели засовы, и тот же усатый сержант льстиво попросил русского синьора Никиту выйти из камеры. Когда Никита перешагнул порог, жандарм успел сунуть ему нечто в руку. Никита разжал ладонь и увидел золотой крестик — матушкино благословение. А вслед за тем увидел улыбающегося Сонцева и господина Савву Рагузинского.
— Вовремя же мы явились в сие узилище, дабы вырвать тебя из лап альгвасилов! — Сонцев крепко обнял Никиту. У того голова пошла кругом: он видел то Сонцева, то улыбающегося посла, то усатого жандарма, который навытяжку стоял перед адъютантом великого герцога и, выпучив глаза, слушал звонкую речь офицера о вежливом обращении с иноземцами.
— Ба! Да в каком ты непрезентабельном виде, мой Бочудес! — рассмеялся тем временем Со о цен, в котором, как обычно, насмешка взяла верх над чувством.— Взгляни-ка на себя в зеркало!
Никита взглянул в жандармское зеркало и обомлел: кафтан был порван во время стычки с синьором Чирелли и его блистательной супругой, белая нательная рубаха была черной от грязи и тоже порвана, под глазом красовался здоровенный синяк от жандармской длани.
— А ведь Мари Голицына требует сего Рафаэля в снятое ею палаццо!— обратился Сонцев к Савве Рагузинскому.— Не можем же мы представить перед очи ее светлости этакого лаццарони. Придется тебя, мой милый, сначала отмыть и отскрести от грязи! И благослови жадность сего альгвасила. Товарищам его не понравилось, что сей сержант не поделился с ними золотом твоей матушки,— вот они и сообщили в канцелярию великого герцога, что схвачен, мол, и сидит на съезжей некий российский Тициан. А здесь, к твоему счастью, господин Савва заглянул в канцелярию — вручить тебе государев пансион. Пришли тебе наконец денежки из Петербурга! Ну да и я заскочил к тебе часом, по известному тебе делу... — И здесь вдруг Никита вспомнил о томящейся в чулане статуе прекрасной Венеры.
— Едем, немедля едем!— Никита совсем даже невежливо первым вскочил в карету Сонцева и крикнул кучеру:— Погоняй!— И, обернувшись к Сонцеву, объяснил опасность, которая грозила статуе Венеры.
Перепрыгивая через три ступеньки, он взлетел на свой чердак и первое, что увидел,— крепкий замок на дверце чулана. Синьор Чирелли явно посчитал, что там, кроме пыли, у бедного художника ничего нет, и не стал возиться с замком. Зато все холсты мастера исчезли. Но что значат его работы перед знаменитой Венерой!
Никита распахнул дверцу чулана, и потрясенный Сонцев увидел прекрасную статую.
— Ай да Петька Кологривов! Поймал жар-птицу за хвост!— восхитился Сонцев.— Да и ты, сударь мой, молодец! Сохранил статую. Чаю, Россия и государь заслуги твоей не забудет! А пока вот тебе окроме пансиона золотые ефимки от брата твоего Романа! Я ведь в Италию на корабле с русской красной икрой приплыл, и вел тот корабль приятель твой Джованни!
На другой день умытый и щегольски наряженный Никита, после того как вещи его были перевезены в новую мастерскую (при появлении адъютанта великого герцога синьор Чирелли безропотно возвернул все холсты художника), вошел в малую полутемную гостиную старинного палаццо, в углу коей белел мрамор Венеры, а рядом сидела белокурая красавица, напоминавшая распустившуюся розу, в которой он сразу и не узнал прежнюю вертушку и капризницу Мари Голицыну.
Гангутская виктория укрепила владычество России в Финском заливе, куда ныне шведский флот боялся и нос сунуть, русские овладели всей Финляндией, с Аландских островов создавали