Набежавшая толпа полупьяных гренадер окружила их полукольцом. Торстенстон увидел напряженные злые лица своих солдат, чующих, что добыча ускользает от них. Но он, Торстенстон, всегда справедлив к своим солдатам. Он не хочет терять репутацию самого удачливого полковника у своих гренадер. Со всего размаха он ударил лошадь плетью, так что та взвилась, и девушка, поскользнувшись, упала...
Тут из переулка, сметая все на своем пути, вылетел эскадрон русских драгун. Инстинктивно, не помня себя от страха, Торстенстон бросил лошадь через кювет, и спасибо, что конь не подвел, вынес его в чистое поле за Рэнсдорф...
— Граф Торстенстон, где ваш полк?— Он увидел, как приближается к нему группа всадников, впереди которой ехал крючконосый угрюмый фельдмаршал Рёншильд.
— Соберите ваших героев, граф!— Рёншильд брезгливо указал на бегущих из Рэнсдорфа шведских гренадер.— Бегут, как тараканы! Соберите их и отбейте Рэнсдорф. В этом ваше единственное прощенье, Торстенстон!..
Драгуны Нелидова как снег на голову обрушились с фланга на Кальмарский полк, захвативший было перекресток дорог к Брицену, смяли его и на плечах бежавших кальмарцев с ходу ворвались в Рэнсдорф.
— Безумцы! В конном строю атаковать пехоту в деревне'!— бормотал Гэртц, наблюдая с безопасного удаления атаку новгородских драгун.— Что значат для этих русских варваров законы европейской тактики, опыт великих полководцев?— Гэртц брезгливо повел красным носом. Ему было ясно, что сейчас неизбежно случится. Из-за палисадов местечка грянет прицельный залп шведской пехоты, брызнет стальная крупа картечи, и половина полка ляжет на черно-белом поле зелеными опавшими листьями. И тогда наступит конец. Шведы захватят перекресток дорог, отрежут корпусу путь к отступлению, и ему, Гэртцу, ничего не останется, как почтительно вручить Рёншильду свою шпагу и десять тысяч пленных варваров.
Но случилось иное. Занятые грабежом, ниландцы графа Торстенстона позорно бежали вслед за кальмарцами, бросив даже свою батарею. И так случилось, что целая бригада шведов, недавно опрокинувшая саксонскую дивизию Неймана, сама была опрокинута и выбита из Рэнсдорфа лихой атакой новгородских драгун.
— Это чудо! Варварское везение!— бормотал Гэртц. Но, как и Рёншильд на противной стороне, он прекрасно понимал, что этот нежданный успех спасает корпус от окружения. Как командующий корпусом, Гэртц должен был бы незамедлительно послать драгунам в сикурс пехоту и артиллерийские батареи, укрепить Рэнсдорф и держать его до тех пор, пока весь корпус не отступит по Силезской дороге. Но он, Вильгельм Гэртц, понимал и другое... Ежели он уведет корпус по этому «золотому мосту», воздвигнутому драгунами Нелидова, он упустит свой самый выгодный шанс для перехода на шведскую сторону. И Вильгельм Гэртц не, только не послал в Рэнсдорф пехоту и пушки, но и приказал драгунам оставить местечко. Когда же Нелидов отказался выполнить приказ, а шведская артиллерия открыла огонь по Рэнсдорфу, генерал-майор прусской и русской службы Гэртц со всем немецким штабом переметнулся на сторону шведов и вручил свою шпагу фельдмаршалу Рёншильду. Уже в шведском лагере, вслушиваясь в нарастающую канонаду у Рэнсдорфа, предатель не без тщеславия подумал, что именно его стараниями отныне русский корпус обречен на верную гибель.
Нелидов летал по горящему Рэнсдорфу в самом аду артиллерийской канонады. К вечеру Рёншильд повернул против Рэнсдорфа не только свою, но и захваченную саксонскую артиллерию, и не менее полусотни орудий били по Рэнсдорфу; а Гэртц не слал ни одного орудия, ни одной роты пехоты. Его посланцы твердили: отступать, отступать! Но Нелидов ясно видел, что отступать из Рэнсдорфа нельзя, пока не отошел русский корпус, что в Рэнсдорфе — ключ к спасению корпуса и потому шведы так яростно атакуют его. Передать же шведам сей ключ на серебряном подносе Лука Титыч Нелидов не собирался ни в коем случае.
Он и Ренцель спешили драгун, заняли все каменные дома, посадили лучших стрелков на чердаки и за палисады, установили для стрельбы картечью вдоль улиц шесть захваченных в конном строю шведских орудий и вот уже второй час бились против шведов, предводительствуемых самим Рёншильдом.
Наступали скорые февральские сумерки, нависшая над холмами темно-синяя туча спустилась в долину, повалил густой снег.
На той, шведской стороне эту метель часто прорезывали огненные смерчи пушечных выстрелов. В Рэнсдорфе догорали дровяные склады, огромным пылающим кораблем высилась горящая ратуша.
Трижды уже шведские гренадеры ходили в атаку, и трижды их сметали картечь и прицельный огонь драгунских фузей.
После последней атаки Нелидов укрыл два орудия за каменной оградой кирхи и отсюда поливал картечью главную площадь местечка, до которой продвинулись шведы.
— А ну-ка, братцы, вдарьте по тем медным каскам!— Полковник указал на скопившихся в переулке для конной атаки шведских рейтар. Роман и Кирилыч с драгунами своего эскадрона успели развернуть пушку и полили картечью переулок.— Славно! Славно! — топал ногою полковник.
Роман уже потерял счет выстрелам своей шестипудовой великанши, к которой приставил его Ренцель.
— Огонь! — снова услышал он команду полковника и приложил фитиль. Пушка ахнула, но и за этим шумом Роман услышал вдруг слабый вскрик, так что и не верилось, что то вскрикнул такой большой и шумный человек, как полковник Нелидов. Но это вскрикнул именно он, п когда Роман и подбежавший Ренцель наклонились над осевшим в снег полковником, то услышали сквозь стон его последний приказ:
— Держите! Держите Рэнсдорф, драгуны!
В это время ударили все шведские орудия, раздалось грозное шведское «С нами бог!»—то шведы пошли на последний приступ Рэнсдорфа.
— Спасайте полковника и полковое знамя! И марш к коноводам!— приказал Ренцель Роману. И, повернувшись к пушкам, скомандовал: — Огонь! Ну, черти! Картечь! Огонь!
Когда Роман и Кирилыч разыскали на окраине полковых коноводов, пушечная стрельба в центре Рэнсдорфа внезапно оборвалась.
«Все, взяли шведы Рэнсдорф!» — подумал Роман, глядя на холодное, гордое и в смерти лицо полковника. И вдруг им овладела страшная ярость:
— Так мы им покажем напоследок! А ну, спустить лошадей!
И вот тысячный табун лошадей, обезумевших от криков, огня и выстрелов, вырвался на узкую главную улицу Рэнсдорфа, по которой навстречу им густо бежали торжествующие шведские гренадеры. Неукротимый табун смял и отбросил шведскую пехоту.
После этой последней «конной атаки» шведы прекратили преследование, и остатки полка Нелидова благополучно вышли на Силезскую дорогу. Среди спасшихся был и Ренцель. Старый ландскнехт словно вынырнул из темноты наступавшей ночи и тут же, на перекрестке дорог, при свете смоляных факелов стал собирать полк.
По его приказу Роман и Кирилыч с драгунами рассаживали по обозным телегам всех спасшихся от шведского плена пеших и раненых солдат. Обоз по распоряжению Ренцеля потянулся к Брицену, прикрываемый драгунами.
— Всех рассадили?— спросил Ренцель, подъехав к Роману.
— Почитай, всех, кто вышел из окружения! Даже саксонских беглянок!
— С беглянками-то ты полегче! — строго приказал Ренцель, глядя, как Роман кутает в трофейный плащ белокуренькую девушку.
— Да это же Лизхен! Я ее от шведских охальников ослобонил! Дрожит вся, перепугалась!
— Правду говорит?— спросил Ренцель девушку по-немецки.
— Я, я!—Девушка утвердительно замотала головой и вдруг разрыдалась, уткнувшись в широкую спину усевшегося за кучера Кирилыча...
— Ну, успокойся, Лизавета, успокойся,— неловко погладил Кирилыч девушку.— Возьми вот выпей, — и протянул девушке фляжку с ромом.
— Да выпейте же, фрейлейн!— сердито пробормотал старый Ренцель, не выносивший одного вида женских слез. Слышно было, как застучали по краю фляги дрожащие зубки. Лизхен.
— Все-таки страшная вещь война, Гохмут,— сердито проворчал Ренцель, обращаясь к спасшемуся вместе с ним саксонскому офицеру. — И к ней никогда не привыкнешь!..
Роман с остатками своего эскадрона долго еще стоял на перекрестке, собирал одиночных солдат и офицеров русского корпуса. Выходившие из окружения говорили разное: одни твердили, что полки сдались после измены Гэртца, другие — что некоторые полки все еще бьются. В одном были согласны все: Гэртц изменил. Меж тем выстрелы на левом фланге, где была позиция корпуса, становились все тише и тише, пока не прервались. Прекратился и снегопад. Небо очистилось, и зажглись холодные зимние звезды. Усталые драгуны клевали носом прямо на лошадях. Роман объезжал строй, взбадривая драгун то криком, то шуткой. Когда он вернулся к Ренцелю на перекресток дорог, из темноты подскакала группа всадников. Роман узнал посланный на разведку дозор молодого офицера-саксонца, что так лихо бился в строю русских драгун. Гохмут докладывал Ренцелю по-немецки, быстро, с яростью и слезами в голосе, и Роман с трудом понимал, что он говорит, но и того, что понял, было достаточно. Хотя Гэртц и в самом деле подло изменил и перебежал к шведам, предательски брошенный им корпус бился до позднего вечера и только после падения Рэнсдорфа был окружен. Шведы расстреливали после того русских в упор на голом поле из десятков орудий. И только тогда остатки корпуса сдались в плен.
Ренцель выслушал рассказ, сурово склонил голову. Затем снял треуголку и как бы застыл в прощальном поклоне. За Ренцелем и Роман, и все остальные драгуны, не сговариваясь, обнажили и склонили головы, прощаясь с загубленным корпусом.
— Но наш-то полк жив! И пока жив полк, жива и слава наших товарищей, драгуны! — неожиданно по-русски громко и внятно произнес Ренцель. Затем, обернувшись к драгунам, приказал уходить по Силезской дороге.— Наутро жди шведской погони!— сказал он Роману и Гохмуту.— Путь в Саксонию для шведов теперь открыт!— И отряд Ренцеля растворился в ночи, поспешая за ушедшим вперед обозом. А глубокой ночью из лагеря русских пленных донеслись страшные крики. Озлобленный русской храбростью, фельдмаршал совершил злодеяние, навсегда замаравшее его имя в военной истории и доставившее ему малопочетный титул мясника. По его приказу пьяные гренадеры обнаготили русских пленных, связали их по двое, спина к спине, и, бросив наземь, ко