Но Никита уже не слышал тетки. Он решительно накинул плащ, нахлобучил шляпу.
— Да куда ты на дождь-то? — засуетилась Глафира.
— Если к Игнатке счеты выяснять, то совсем даже напрасно!— прогудел Евдоким.— После того как подрезала его косой Оленка, высохли у него ноженьки. Наказало его знамение-то!
Однако Никита не слушал увещеваний кузнеца и, разбрызгивая грязь офицерскими ботфортами, споро побежал на знакомое Игнаткино подворье. Калитка у старосты была на запоре, на стук никто не выходил, хотя в избе и светилось окно. Никита не стал дожидаться и, как в былые годы, перемахнул через забор. Тут же на него бросились злые меделянские кобели, которыми и славилось это подворье. Никита отбился шпагой, бешено постучал в дверь. Отворил какой-то холоп. Никита оттолкнул его и решительно шагнул в горницу. Старосты и хозяйки не было — в церкви шла вечерняя служба.
Но того, что увидел Никита, было вполне достаточно. В углу горницы, под иконами, стояла кадка с тестом и в том тесте недвижно сидел его ненавистный недруг Игнатка, читал Библию. Увидев Никиту, ахнул испуганно, прикрыл глаза руками, зашептал:
— Бес, бес, сгинь, сгинь!
— Может, и бес, да, как видишь, не сгинул!— Никита шпагой пощекотал Игнатку, приказал: — Убери руки-то!— И когда тот послушно убрал руки, заглянул ему в блудливые глаза, плюнул. Что еще мог поделать с этим калекой — не на шпагах же с ним биться?
На другой же день Никита, несмотря на все уговоры тетки и Евдокима, покинул Новгород и, рысцой поспешая по Московской дороге, обернулся только однажды. Из-за придорожных деревьев прощально блеснул купол Софии. Никите подумалось, что он в последний раз оглянулся на свое детство и отрочество. Впереди его ждала Москва.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Когда Петру достоверно стало известно, что шведский король уходит быстрым маршем в Украйну, он созвал в сельце Романове, где стояла гвардия, военный совет. На том совете и порешили, что главные силы под командой Шереметева двинутся по параллельной движению шведов дороге, выслав сильный авангард, дабы опередить неприятеля в Почепе, откуда шел выход на Калужскую дорогу, ведущую прямо к Москве. Под командой же самого царя создавался сводный отряд -конноездящей пехоты и драгунских полков — так называемый летучий корволант, числом в двенадцать тысяч, который должен был разыскать и уничтожить шедший от Риги корпус генерала Левенгаунта с его огромным обозом. Впервые Петр прямо брал на себя команду над отдельной крупной воинской частью, которая должна была не осаждать ту или иную фортсцию, а дать открытую полевую баталию. Под Азовом он был простым бомбардиром, под первой Нарвой сдал командование герцогу де Кроа, а затем его армии водили фельдмаршалы Огильви и Шереметев, лучшие генералы Меншиков и Апраксин, Репнин и Голицын. Конечно, Петр для всех них был царь и самодержец, но, следуя римскому праву, войска он все же вверял, а не вел. И вот сейчас, в трудную годину нашествия, пришел его час!
Когда генералы его корпуса: Меншиков, имевший за своими плечами славную викторию при Калише, Михайло Голицын, только что выигравший баталию при Добром, ученый генерал-немец принц Гессен-Дармштадтский, водивший цезарские войска в войне за испанское наследство, смотрели на него на военном совете, Петр хорошо понимал, что он для них сейчас не только царь, но и их прямой начальник, который поведет их в сражение и от которого, как от капитана в шторм — судьба корабля, зависит воинская фортуна летучего корволанта. Он брал на себя прямую команду не для того, чтобы снискать себе лавры второго Александра Македонского, о коих мечтал шведский король, а потому, что наступила для его страны та трудная година, когда потребно было соединить власть политическую и власть военную для нужного отпора неприятелю. В эту годину им самим в сторону были отодвинуты все те мелочи, которыми драпировался молодой Петр: всешутейший пьяный собор, метрески, матросские кабачки, веселые ассамблеи. Даже сам князь-папа всешутейшего собора признал этого нового Петра и писал в своем послании в 1708 году: «Отрешаем Вас от шумства и от кабаков, дабы не ходить!»
Главным, всеохватывающим чувством в Петре в те дни, когда шведы рвались на дороги к Москве, стало чувство долга перед Отечеством, и это чувство как бы распрямило сутуловатую фигуру Петра во весь исполинский рост. Петр самолично водил войска под Лесной и Полтавой и брал на абордаж шведские корабли при Гангуте. Уже одним этим он отличался и от древних кремлевских царей и позднейших российских императоров и самодержцев. Но вел он своих солдат в атаку не потому, что, как его противник Карл XII, любил музыку пуль и считал войну королевской охотой. Просто в трудный час в том он почитал свой долг государя, для которого все заключалось в имени — Россия. А для Карла XII все заключала в себе персона короля.
Приняв командование летучим корволантом, призванным разбить Левенгаупта, Петр взял на себя несравненно более трудную и рискованную задачу, нежели задача Шереметева, состоявшая в простом преследовании армии шведского короля. Ведь разрыва с главными силами шведской армии никогда не происходило, и силы те хорошо были известны. Корпус же Левенгаупта был полной загадкой для русской штаб-квартиры. Неведомы были ни его силы, ни его местонахождение. Что касается состава, то по-прежнему исходили из тех восьми тысяч, что были у Левенгаупта под Мур-Мызой в Курляндии, где он в 1705 году нанес поражение Борису Петровичу Шереметеву. Вести же о путях шведского корпуса были самые противоречивые. Его отряды видели и в Полоцке, и в Витебске, и в Орше, и отряды эти там действительно бывали. Потому как, идя на соединение с Карлом, Левенгаупт беспощадно выколачивал хлеб, фураж и прочие припасы из Курляндии, Лифляндии и Белоруссии и на своем пути всюду рассылал фуражиров. Получая столь противоречивые сведения, Петр шутливо отписал Федору Апраксину в Петербург из деревушки Соболево, где расположился штаб летучего корволанта: «Господин Левенгаупт удаляется от нас, яко Нарцисс от Эхо». Но до тех пор пока не отыскался след Левенгаупта, царь, хотя и шутил и бодрился, на деле как никогда был тревожен. «А ну упустят шведа и Левенгаупт доставит свой огромный полевой магазин армии Карла? У шведов будет тогда всего в достатке, чтобы снова попытаться прорваться на Московскую дорогу».
В столице меж тем, как доносит князь-кесарь Ромодановский, весьма неспокойно. Мутят воду раскольники, предсказывая скорый конец Антихристу (Петр давно ведал, что для старообрядцев он — Антихрист, и иногда пугал своих иноземных гостей, предлагая в шутку отслужить черную мессу), ходят слухи о новых мятежах башкирцев, простой люд поджидает ватаги булавинцев. А в верхах бояре много судачат об аресте русского посла в Лондоне. Мол-де и Англия супротив нас, так куда уж нам воевать против Каролуса, смирившего всех наших союзников, лучше поскорее мириться, вернуть шведу все невские болота, заодно с чертовым Петровым парадизом. В конце донесения князь-кесарь и сам спрашивал — не пустые ли то слухи об аресте русского посла в Лондоне и как ему в таком случае обращаться с английским послом в Москве сэром Чарлзом Витвортом?
Самое обидное, что слухи на сей раз были не пустые. Арест русского посла Матвеева в Лондоне — сущая правда!
Петр отложил письмо Ромодановского, стукнул кулаком по столу. Но мужицкий стол был сработан на славу, из крепких дубовых досок — царский тяжелый кулак он выдержал. Петр потер зашибленную в горячке руку, встал и, не набрасывая плаща, в одном зеленом Преображенском мундире выскочил во двор, где выстроена была сборная команда охотников из гвардейских и драгунских полков, вызвавшихся идти в поиск.
Сентябрь в том году стоял небывало холодный, и Петр невольно поежился от ледяного ветра, дующего, должно быть, с Балтики. Однако же солдаты и под ледяным ветром держались браво: грудь колесом, ружье на караул, глазами ели Петра. Поздоровались бодро, весело. «С такими молодцами да Петербург шведу отдать! Не бывать этому! Пусть старые пни в Москве об этом и не мыслят!» Петр сам повеселел, подозвал офицеров, среди которых был и Роман. И вдруг Роман похолодел — царь уставился прямо на него.
— Так это твой эскадрон шведского генерал-адъютанта Канифера в Смолянах пленил и ослобонил принца Дармштадтского? Молодец! Где ныне служишь?
Роман замялся было, а потом — была не была — взял да и пожаловался царю на свою новую секретарскую службу.
— Боевого офицера и в секретари? Да как это ты, Данилыч, додумался такого молодца секретаришкой к принцу определить?— весело обратился Петр к подскочившему Меншикову.
Но Меншиков по царскому тону уже понял, что разноса не будет, и потому ответил с твердостью:
— А твоим же указом, государь, я над своей командой волен! Аль я не полный генерал от кавалерии? Да и принцу в адъютанты не старичок какой-нибудь нужен, а самый что ни на есть боевой офицер.. Принц у нас горячий, пылкий, а этот молодец его вдругорядь под Головчином спас. Принц сам драгуна к награде представил, да за Головчино никому награды не вышло, вот молодец, чаю, и заскучал, уходить от принца собрался!— Меншиков весело подмигнул Роману.— А потом, сам рассуди, государь, где я найду боевого офицера, который по-немецки свободно кумекает? Да их у меня днем с огнем не сыщешь. Разве что Гаврила Иванович Головкин из своей иностранной конторы какого-нибудь старца пришлет! И то, каюсь, не усмотрел, что сей молодец в охотники записался. Немедля верну его к принцу!— И Меншиков добавил с веселой ехидцей:— У господина поручика принц наш отменные уроки русского языка берет. Вечор сам слышал, как его высочество лаялись с интендантом: ну совсем по-нашему, по-природному!
Петр хохотнул от шутки, весело положил руки на плечи Романа и с высоты своего роста пробасил:
— А ведь светлейший прав! Толмачи в конторе Гаврилы Ивановича Головкина имеются, да вот боевых офицеров там нет. А принц у тебя боевой, ученый. Нам сейчас такие генералы вот как нужны! Под Головчином кто голову не потерял, прикрыл Могилевскую дорогу арьергардом? Твой принц! А ты сию голову спас, — за то честь тебе и хвала, и будет награда! Выучишь немца природной речи — тогда и в полк! Да не поручиком,— Петр поднял в улыбке котовые свои усики.— За Канифера и за принца получишь чин ротмистра!— И, обратись к Меншикову, уже приказал властно:— А в поиск сего молодца не пускать! Мне принц для совета потребен, а какой из него советчик без толмача?