Видя, что Павел молчит, Хомутов начал разговор за него.
– Неужели вы не догадываетесь, ваше сиятельство? Мы пришли отдать вам тысячу рублей, которую вы любезно одолжили моему другу, взяв в залог перстень. Вот деньги. Просим вернуть залог.
– Должно быть, вы забыли нашу договоренность, – на лице князя появилось подобие улыбки. – Деньги должны быть доставлены не позднее двух дней. Иначе перстень переходит в мою собственность.
– Мы помним это, – кивнул Хомутов. – И вчера в полночь готовы были вернуть деньги. Но вы отказались нас принять.
– Мне очень жаль, но в это время я уже спал. Надо было сделать то, что вы решили, на несколько часов раньше. И не было бы никаких проблем. А сейчас, извините, но я не могу отдать вам перстень.
– Ваше сиятельство, время, отведенное вами, заканчивалось в два ночи. Мы принесли деньги на два часа раньше положенного времени. Мы решительно настаиваем, чтобы вы сейчас же вернули вещь, принадлежащую моему другу.
Князь пожал плечами. Коллежский секретарь Булкин шагнул вперед.
– Помилуйте, господа, да что вы, в самом деле?!
Он осмотрел всех собравшихся, будто аппелировал к их разуму.
– По-вашему, его сиятельство должен был сидеть и ждать до двух часов, пока вы соблаговолите принести долг? Все порядочные люди знают, когда можно являться в гости, а когда уж и поздно…
Неожиданно вперед шагнул капитан Дымов:
– Па-а-азвольте, сударь, уж не усомнились ли вы в нашей порядочности? Быть может, вам нужны какие-то иные доказательства, что перед вами дворяне и вполне порядочные люди?! Так я готов…
Защитник князя явно смутился и струсил:
– Вы меня не так поняли, господин капитан. Я никоим образом не подвергаю сомнению ни ваше происхождение, ни какие-то моральные, нравственные качества. Я лишь хотел сказать, что в данной ситуации просто недопустимо предъявлять его сиятельству какие-то претензии. Перстень ему достался по праву. Как и было оговорено…
– Нет! Мы пытались вернуть деньги вчера в полночь, – заявил Хомутов. – Князь отказался нас принять. Таким образом, он нарушил условия залога. Мы требуем вернуть перстень.
– Что-то требовать, молодой человек, вы можете от своей горничной, – высокомерно произнес князь. – А у меня можно только просить. Но и этого делать не советую: я не верну перстень. Он теперь мой и украсит мою коллекцию. Деньги можете оставить себе.
В комнате повисла напряженная тишина. Чтобы как-то ее разрядить, Хомутов сказал:
– Быть может, вас не устраивает сумма. Так мы готовы ее удвоить.
Хозяин гневно сверкнул глазами:
– Уж не перепутали ли вы меня с ростовщиком?
Доселе стоявший, как соляной столп, и безучастно слушавший полемику, Бояров будто очнулся:
– Нет, князь, вы не ростовщик. Вы – лжец и аферист! И еще каналья!
Павлу показалось, что эти слова произнес не он, а кто-то другой, кого в комнате вовсе и не было. В комнате наступила мертвящая тишина.
– Что?!
Хомутов не ошибся: эти слова преобразили князя. Его лицо побагровело от прилившей крови, пальцы сжались в кулаки, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.
– Что ты сказал, щенок?! Ты кому сказал эти слова? Да я… Я, кого государь… Ты ничтожество… Обвинить князя Юздовского в… Да я тебя, я тебя… – хозяин кабинета затрясся. Он был готов вцепиться в горло этого наглого мальчишки и даже утратил способность подбирать слова.
Нужные подсказал Хомутов:
– Правильно ли мы поняли, ваше сиятельство: вы вызываете на дуэль дворянина Павла Боярова?
Князь на какое-то мгновение запнулся, срывающимся от бешенства голосом сказал:
– Вы совершенно правильно поняли. Я вызываю Боярова!
И, не сдержавшись, добавил:
– Я подстрелю его, как вальдшнепа!
Капитан Дымов удовлетворенно кивнул:
– Наш друг принимает ваш вызов. Мы выполним обязанность его секундантов. Как я понимаю, секундировать вам будут эти господа?
– Именно так, – произнес князь. Лицо его из багрового стало мертвенно-бледным, только на скулах горели красные пятна, как у чахоточного.
– Где вас могут найти мои секунданты?
– В «Ампире», в три часа, – холодно сказал Дымов.
Все трое направились к выходу. Навстречу им быстро вошел строго одетый молодой человек лет двадцати, с ровным пробором в волосах цвета вороньего крыла и белым, как мел, лицом.
– Батюшка, как можно… – дрожащим голосом произнес он. – Это ведь смертоубийство! А как же мы с матушкой?
– Успокойся, Жорж! – резко осадил его Юздовский. – Будь мужчиной! Мне не впервой стреляться! И я уже убил одного мерзавца!
Бояров еще успел расслышать эти слова, и сердце его опустилось в район желудка.
Все, что происходило в дальнейшем, Павел помнил, как в тумане. Слонялся по дому, пробовал читать, но ничего не получилось. Ходил из комнаты в комнату, считал до тысячи, чтобы успокоить нервы. Время как будто остановилось. Ближе к вечеру приехали Хомутов и капитан Дымов. Он бросился навстречу, понимая, что от их рассказа зависит не только его судьба, но, быть может, и сама жизнь.
– Да успокойся ты, душа моя, – остановил его Хомутов. – Понятно, что предстоит дело не из приятных. Но нельзя же так волноваться! Посмотри в зеркало: на тебе лица нет!
– Да излагай же быстрее!
– Эдак, Павел Львович, перегореть можно, – поддержал Хомутова капитан. – Сейчас все и расскажем…
– А чего, собственно, рассказывать?! – начал Хомутов. – Дуэли быть завтра поутру, в восемь часов. Стреляться на пятнадцати шагах. До барьера – десять шагов. Кольцо они с собою привезут. Вот, собственно, и все. Пистолеты будут князя. Выбираешь первый – ты.
Павел молча слушал, ловя себя на мысли, что он плохо понимает условия дуэли: шаги, пистолеты, барьер… Ему казалось: все, что сейчас происходит вокруг, к нему самому не имеет ни малейшего отношения. Вот сейчас он проснется, и выяснится, что это все – дурной сон. Он перекрестится, прочитает «Отче наш…» – и все развеется, как туман по утру.
– Ты мне лучше скажи, Павел Львович, – донесся до него голос капитана, – раньше из пистолета стрелял?
– Нет, – услышал Бояров свой голос.
– А из ружья?..
Павел отрицательно замотал головой.
– Баба – на воз, а мужик рожей в навоз! – усмехнулся Дымов. – А как же стреляться будешь?
– Послушайте, капитан, не стоит нагнетать обстановку, – вмешался Хомутов. – Как говорится, ставки сделаны – лошади бегут. Нынче вам, как военному, придется объяснить нашему другу, в чем принцип… принцип стрельбы.
– Да ты что, Хомутов, издеваешься, что ли?! Как же я объясню: смотри сюда, нажимай вот здесь?!. Это же чепуха какая-то. Он так и в лошадь с трех шагов не попадет. Сейчас бы надо поехать за город да пострелять хоть из обыкновенного пистолета, за неимением дуэльного…
– Я никуда не поеду, – вяло заявил Бояров. – Надо будет – курок нажать смогу.
– Так на что же тогда надеяться? – не унимался Дымов.
– На судьбу, – тихо ответил Павел. – На что мне еще надеяться?
«Это ведь вы меня втравили!» – хотел сказать он, но сдержался – вышло бы глупо.
– М-да-а, – протянул капитан.
В комнате повисла гнетущая тишина. Ее прервал Хомутов.
– Послушай, Павел! В конце концов, исход дуэли – это всегда случайность. Тем она и хороша. И ты, наверное, прав, когда полагаешься на судьбу…
– Черт меня дернул согласиться секундировать! Деньги ваши я все равно завтра вечером проиграю. А так… Только неприятности! – капитан махнул рукой.
Бояров как был в костюме, так и плюхнулся на кровать. Ему ничего не хотелось: ни слушать своих товарищей, ни стреляться на дуэли, ни жить… Сейчас бы оказаться в тихой Рязани у родной матушки…
Он лежал, прикрыв глаза, и до него доносился спор секундантов. Наконец, кто-то стал тормошить его за плечо. Он открыл глаза. У кровати стояли Хомутов и Дымов.
– Слушай внимательно, – сказал первый. – Ни о чем сейчас не думай. Постарайся как следует выспаться. А завтра в семь ты должен быть побрит, умыт и одет. В семь мы будет у тебя. По дороге кое-что расскажем. Понял ли?
– Да!
– Василий Васильевич знает о дуэли?
– Да!
– Что он сказал?
– Что-то пробурчал. Я не расслышал.
– Ладно, утро вечера мудренее. Мы уходим.
Оставшись один, Павел ощутил какую-то слабость и равнодушие ко всему, что с ним происходит. Он не волновался, не переживал, а тупо глядел на лепнину потолка.
– Ну, вот и все, – еле слышно бормотал он. – Вот и все. Через несколько часов меня просто не станет. Ничего не будет. Ни неба, ни деревьев, ни этого холодного пасмурного города… Одна темнота. Да и ее, пожалуй, не будет тоже. А Бог? А что Бог! Если он и есть, то наверняка не простит мне грехов. Сказано же в заповедях: не убий… Хотя чего бояться? Ел, пил, в Петербурге жил, чего я в этой жизни не успел увидеть?..
Неожиданно Павел подскочил на кровати – он вдруг понял, чего еще не познал в этой жизни и, скорее всего, не познает: ласку женщины!
«Как же так! Неужели мне суждено уйти и даже не увидеть женской наготы?! Не испытать этого?! Надо было вместо карт в публичный дом ехать! Тогда бы и познал все, и никаких неприятностей не вышло…»
От былой апатии не осталось и следа. Павел вновь заметался по комнате.
«Надо что-то делать, что-то предпринимать! Но что? Сначала успокоиться. Хоть чуть-чуть. Привести мысли в порядок. А что делают в таких случаях? Пишут письма, завещания. Завещать нечего. Вряд ли дядя теперь ему что-то оставит. А вот матери письмо черкнуть следует».
Он подсел к столику, взял ручку.
«Здравствуйте, дорогая маменька», – вывел он на бумаге, подумал и поставил восклицательный знак. Что писать дальше Бояров не знал. Писать, что у него завтра дуэль? Раз так, то надо сообщить, с кем и из-за чего. А как это опишешь и объяснишь?! Да и стоит ли? Все равно мать ничего не поймет. Просидев, таким образом, несколько минут, он скомкал лист и бросил его на пол. Если его убьют, то другие сообщат маменьке, а если он убьет, то и писать ничего не надо. Он принялся вновь расхаживать по комнате.